Когда ты звучишь иначе

Хаск ненавидит эти моменты, из которых почти полностью и состоит теперь его жизнь. Что ещё ожидать от ада, но он по-прежнему раздражён — как всегда, вовлечённый в идиотскую авантюру, подкупленный лестью и дешёвым пойлом. Великодушно предоставляемая Аластором иллюзия выбора. Но выбор сделан уже давно — достаточно лет назад, чтобы больше не тешить себя пустой надеждой на то, что отобравший его никчёмную душу заодно не отберёт и всё остальное — при удобном случае, само собой. Аластор слишком хорош в словесных изысканиях, приправленных омерзительным шумом помех барахлящего радиоприёмника, от которого буквально закладывает уши и наступает очередной момент, которые Хаск просто ненавидит. Момент чёртового бессилия. Гадкое чувство, прорастающее под кожей, и он пытается вытравить его алкоголем, стереть из памяти очередное болезненное воспоминание, но все они слишком живы и постоянно следуют по пятам, словно тени, призываемые изящной ладонью в чёрной перчатке. Хаск ёжится, потирая шею, словно всё ещё чувствуя, как плотно её сдавливала чёртова цепь, лишая воздуха, смелости и возможности пошевелиться. Чёртово бессилие. Чёртово вежливое напоминание, чтобы он, идиот, не открывал больше рта и не смел забывать своё место. Он и правда чертовски глуп, если мог хоть на секунду забыть, где он и с кем разговаривает. Непозволительно глуп, если с какого-то ляда мог понадеяться, что его мнение тут кого-то интересует. — Да ебись оно всё, — он шипит себе под нос, стуча когтями по барной стойке. — Ненавижу… Но внутри вместе с размашистыми глотками виски разливается только больше горечи и никакого утешения, которое за все годы, удивительно, так и не было обнаружено на дне бутылки. Одно лишь разочарование. — Предаёшься саможалению? Насмешливый голос с витком помех заставляет трусливо вздрогнуть. Хаск поворачивает голову, щуря глаза на неожиданно возникшую тень, оккупировавшую барный стул, и от вспыхнувшей острой улыбки шерсть на мгновение встаёт дыбом. Хаск сквозь зубы шипит: — Я всё понял уже, чего ещё тебе надо? Аластор, полностью материализовавшись, хлопает глазами, резко склоняя голову набок, придавая своей фигуре ещё более неестественный и пугающий вид. С той же широкой улыбкой трескуче протягивает: — Я бы хотел убедиться, что между нами не возникнет больше недопониманий. Его голова возвращается в привычное положение, а губы на секунду смыкаются в ровную линию, пряча наконец острый ряд зубов. Он говорит немного тише, и его голос звучит почти без помех: — Тебе следует подумать об этом, Хаскер. И больше не задевать мои нежные чувства столь грубыми изречениями. Хаск смотрит с недоумением, по глупости переспрашивая: — Какие ещё чувства, чёрт поде— — Доверие, дружочек. Я говорю о доверии. Аластор быстро поднимается, стукая тростью-микрофоном по барной стойке. Хаск кривится от очередного шума, отдающегося в ушах, и невольно жмурится. Открыв глаза через секунду, он наблюдает лишь пустой стул и, повертев головой, приглушённо шипит: — Сукин ты сын… да какое ещё... Но тут же осекается, мысленно цепляясь за это странное выражение его лица, возникшее на секунду, на одну лишь фразу. Доверие? Он типа что, говорит серьёзно? В памяти яркими пятнами снова высвечивается недавняя сцена посреди коридора — о, он вряд ли сумеет слишком скоро её забыть и неосознанно тянется к шее, чтобы убедиться, что оков на ней больше нет. Конечно, они всё ещё есть на его душе, отданной за возможность продолжения этого жалкого существования, что, разумеется, было заведомо проигрышной сделкой. Но он чувствует что-то ещё, о чём и правда не думал ранее, и вслед за последним воспоминанием из глубины вдруг поднимается ряд других, куда более мирных, о которых он даже, что удивительно, возможно, не мечтал навсегда забыть. И в них, как ни странно, тоже присутствовал Аластор. — Чёртов… — но ругательство замирает, так и не вырвавшись изо рта. Он кривит губы и устало вздыхает, оглядывая пустую гостиную, просматриваемую из-за стойки. В самом углу, возле лестницы, ползёт странная тень, изгибаясь подобно оленьим рожкам. Хаск фыркает, отворачиваясь и укрываясь крыльями. — Нежные чувства, как же… Я доверял бы тебе больше, если бы ты не вёл себя как кусок дерьма. Он говорит это достаточно громко, рискуя навлечь на себя очередную бурю, но слышит лишь отдалённое потрескивание микрофона и совсем уж приглушённое и почти расстроенное: — Если бы ты доверял, мне бы не пришлось. Хаск оборачивается, но видит лишь пустой холл и скользнувшую по ступеням тень. Стиснув зубы, ощущает пробежавшую по спине дрожь и странное чувство, пришедшее на смену отвратительному бессилию. Теперь это было отвратительное подобие чувства вины. — Чёрт возьми, да какого… — он шипит, проглатывая окончание фразы, и царапает когтями уже безбожно исцарапанную барную стойку. Голос вздрагивает, повышаясь, устремлённый в пустое пространство зала: — Забери уже всё, что можешь, но хватит делать меня виноватым, чёрт подери! — тряхнув головой, он с отчаянием добавляет: — Ты, блять, серьёзно? Да не могу я доверять тебе, пока ты такой мудак со мной, это же очевидно! Как же жалко это звучит. В тот же миг тень возвращается, и по щелчку Аластор снова оказывается перед ним во плоти, вынуждая вздрогнуть и прижать уши. Его голос серьёзный и тихий. И почти что нормальный: — Занимательно, правда? Я ведь могу перестать быть мудаком с тобой, если ты будешь мне доверять. Ты же понял, что я хочу сказать? Хаск ощарашенно пялится в его лицо, медленно соображая, и разводит руками, безнадёжно констатируя: — Это же замкнутый круг, блять. Аластор вновь улыбается — более узкой улыбкой, и протягивает ладонь, обтянутую чёрной перчаткой, скользя ей по исцарапанной барной стойке. Вкрадчиво говорит: — Повторю: тебе стоит подумать об этом, Хаскер. Знаешь, мне ведь вовсе не хочется… — он вздыхает, и его уши вздрагивают, а на лице снова расцветает улыбка. — Как я сказал там? Делать тебя одним из многих голосов ужаса на моей волне. Думаю, оно того не стоит. Вообще-то мне больше нравится, когда ты звучишь иначе. Его глаза переливаются красным — больше, чем обычно, и Хаск хмурится, пытаясь представить, каким образом он должен это понять правильно и желательно не ляпнуть ничего из того, за что его шею вновь сдавило бы цепью. Но так ничего и не придумывает. Аластор, хмыкнув, поясняет: — Я имею в виду твой смех, дружочек. Когда ты, можно сказать, что счастлив. Это редкие моменты, но, что странно, вообще-то мне нравилось при них присутствовать. Лицо его меняется, снова приобретая то выражение, которое так редко встретишь, — без хищной улыбки, спокойное и задумчивое. Кажется, искреннее. Странно, но Хаск практически верит в это прямо сейчас. Безумие, ведь он знает, каким бывает это лицо, и отчётливо помнит, каким оно было совсем недавно в ответ всего на пару неосторожных слов — горящим зелёным пламенем, одним своим видом подталкивающим в пропасть, в бездну, в ад внутри ада. Это воспоминание нескоро выцветет и едва ли совсем исчезнет, но всё же... Не без помощи внешней силы Хаск постепенно приходит к мысли, что, должно быть, сам перешёл черту, что ему следовало просто заткнуться, быть рядом и доверять. Именно этого от него и ждут? Ему не стоит разочаровывать того, кто владеет его душой и имеет такую власть. И он пытается, правда — пытается вырваться из замкнутого круга, из западни, из вороха мыслей, кричащих о том, что ему следует быть осторожнее, делать то, что приказывают, не злить и лишний раз просто не приближаться; из душащих цепью сомнений, из оков злоебучего здравого смысла, надоедливо шепчущего о том, что лучше бы душа его сгорела уже в зелёном пламени и всё это наконец закончилось. Но он старается заглушить это. Безумие, но — временами он и правда старается видеть перед собой не Радио-демона, вселяющего мерзкий ужас, а лишь старого приятеля, которому невозможно ни в чём отказать. Будто Хаск ещё может что-то делать по своей воле, движимый какими-нибудь чувствами, кроме безысходности. Он пытается, правда. И не знает, чего ещё от него хотят. Ладонь Аластора, скользящая по стойке, плавным взмахом поднимается, рассекая застоявшийся воздух, и ложится на голову, поглаживая по шерсти, задевая цилиндр и опускаясь за ухо, и Хаск напрягается, но всё-таки не отстраняется. Пальцы, на удивление, почёсывают аккуратно и мягко, и напряжение чуть отступает. Такие моменты Хаск тоже ненавидит, потому что не может себя контролировать. Приглушённое урчание само зарождается где-то внутри, и он не в силах остановить это и противостоять. Чем бы раньше не был занят его рассудок, всё это расплывается и отступает — пусть на короткие мгновения, но он чувствует себя умиротворённо и жмурится, забывая, чьи руки его касаются. Словно правда бы мог довериться. — Ну? Не страшно же, — Аластор снова улыбается и звучит вполне довольным. — Твоё урчание тоже приятный звук, не находишь? Может, мне сделать с ним отдельную радиоволну? — он издаёт краткий смешок, затем вновь произносит уже серьёзно и тихо: — Доверься, Хаскер. Доверься лучшим ожиданиям, чтобы мне не пришлось оправдывать худшие. Подумай об этом, ладно? Аластор слишком хорош в убеждении, чтобы не принять его предложение, даже если и нет никакого выбора, если оно — очередная безумная сделка, в которой Хаск уже заведомо проиграл.