руки теплеют.

рома хохочет, когда ощущает мокрый поцелуй за ухом, и оборачивается, почти нос к носу сталкиваясь с необычайно завораживающими глазами цвета жёлтой груши на тускнеющем закате. желтоватые, отдающие карим, с вертикальным и острым по краям зрачком, смотря вперёд, они с обожанием расширились, приняв форму спелой, совсем круглой дыньки. рома поддался вперёд, оставляя на чужих губах поцелуй и почти ощущая, как витин внутренний щеночек стал отбивать хвостом из стороны в сторону. жаль, что в этом облике его не видно. – привет, – стоящий над лавочкой парень выдыхает ртом воздух, понимая, что рядом с ним дышать получается с трудом. вкусный запах туалетной воды заполоняет все легкие, и витя точно знает, как сильно будет скучать, вдыхая оставшиеся на кофте крупицы запаха ночью, сидя на своей кровати. просто чтобы вновь увидеть перед глазами и ощутить всеми возможными органами чувств: ушами, глазами, носом, руками и ртом. к большому сожалению, пока выходило только третьим. из-за спины он достаёт что-то небольшое, но объёмное торчащими во все стороны света ниточками, протягивая ромке, вклинивая букетик между их телами. – ох, – рома еле как открывает губы, не слушающими глазами бегая то к глазам напротив, то к букету, то и вовсе к цвета спелого китайского персика губам. щёки моментально заливает краской, а уши жжёт, когда он принимает из рук подарок, с обожанием рассматривая каждое соцветие многолетней кустовой ромашки и травки около неё. – приветик, – неловко лопочет и тут же от неожиданности вздрагивает, ощущая встречный поцелуй. рома прикрывает глаза, слегка неуверенно отвечая на него, нежно, но ёмко. отзывчиво, но сдержанно, не грязно и не противно. он отстраняется с тихим чмоком, а глаза так и продолжают улыбаться, не меняясь, даже когда довольная улыбка с лица почти полностью исчезает. – не здесь. – всем ведь всё равно на нас, – витя сглатывает, убирая прядку светлых волос с лица ромы и вставая на ноги ровно. выпрямляется настолько, что перестаёт заслонять внезапно выглянувшее из-за облаков солнце. теперь видно, что рост юноши более чем превышает средний, но за романом тихоновичем всё же не поспеет. он не хочет спорить, мерными шагами огибая деревянную лавку и следя за тем, как рома передвигается к краю, в тенёк, и усаживается совсем рядом с ним, вплотную. чуть приобняв сначала за руку и кладя скулу на плечо, он вдыхает глубоко его запах и окончательно расслабляется телом. всё внутри кричало — безопасность, нежность, доверие, любовь. он не замечает, как начинает издавать нечто похожее на мурчание, только по-другому, не по-кошачьи. однако, приоткрытыми щёлочками-глазами заметив мимо проходящих людей, не слишком уж с одобрением, как показалось, на них поглядевших, витя тут же отшатнулся в свою сторону в неловкости, будто бы сделал что-то противозаконное. да, конечно, всё равно на нас. – так, ты принёс? ромка мельком улыбается, но ничего вслух не произносит, молча доставая из небольшого чёрного тканевого рюкзака двойной контейнер для линз. мальчик выуживает также пинцет и громко шуршащую упаковку влажных салфеток, беря одну себе, дабы очистить руки, а второй протирая кончик щипцов, валявшихся в не самом стерильном месте - кармашке сумки. виктор, будто демона увидев, таращился всё это время на янковского, с каждым мигом всё больше кривясь лицом и отодвигаясь подальше. мысль, что его наичистейшие, не тронутые даже окулистами (!) глаза самым ужасным образом лишат всей природной чести, сунув в них инородный объект, была не слишком приятна. как и вспоминающиеся сообщения ромы накануне вечером о том, что трудно лишь начать, а потом дело всегда пойдёт своим чередом. правда, он так говорил в своих истинно буддистских помыслах перед сном, но, насколько витя читал, в линзах принцип был тем же. закончив с базовой подготовкой своего вовсе не вечного терпения и рук, ромка наконец посмотрел в сторону своего парня. тот сидел не настолько близко, как раньше, с тревогой комкая тёмно-зелёную футболку снизу и смотря на голубей, жрущих на тротуаре хлеб, получаемый свысока, с такой тоской, словно его сейчас жизни лишат. декабристы в двадцать пятом, вероятно, и то меньше него выражали скорбь. – диар бойфрэнд, ты передумал? – с беззаботной улыбкой подвигается к нему ромка, но серьёзнеет, ощутив на плече что-то тёплое, и тут же меняет траекторию движения, двигаясь назад, в тень. он привычно смотрит на открытую одежду людей, что щеголяли по парку, притягивая все (ах, если бы) лучи ультрафиолета и на голые, не считая скрытой кожи длинными шортами, ноги вити. невпопад завязанные белые шнурки на кедах смешно подпрыгнули, когда он дрыгнул ногами, а потом и всем телом. роме многого стоит перестать пялиться на его светлые закрученные волоски на загорелых ногах, вспоминая, какие они забавные на ощупь. у самого почти ничего не росло, да и расти начало поздно. – нет. расчехляй свою тыкалку, – со вздохом командует парень, разворачиваясь нужным углом, корпусом вперёд и подвигаясь по неприятно, до ужаса липнущему горячему покрашенному дереву. рома не теряет времени, пока оно вообще есть, и кладёт на кончик пальца линзу пинцетиком. через сорок минут они должны быть дома, на обеде, в четыре пары глаз переглядываясь. будь они в каком-то лакорне, витя обязательно должен подавиться от неловкости в конце, вызывая, тут одно из двух – или умиление, или непонимание от того, что тот даже при взрослых людях не смог аккуратно поесть. хотя второй исход с его родители слишком маловероятен, не настолько они отбитые и совсем не в плохом смысле. рома подносит слегка дрожащий палец к чужому зрачку, понимая, что нервничает, вероятно, больше нужного, потому что.. это всего лишь его витя? и папы, которые давным-давно знают о нём, но не видели и не знакомы лично. они его не обидят. – слушай, ты уверен в том, что это необходимо? – рома растерянным взглядом снова натыкается на эти красивые-красивые глаза, мерцающие оранжево-золотым под солнышком. теперь только вот перепуганные, будто у обосравшейся кошки. роме кажется, что в целом мире, спустя даже, пусть, лет триста, ему не удастся найти глаз более выразительнее, чем эти. если обидят, то поругаются с ним самим. – не дёргаться и смотреть вверх, – строго просит янковский, и, пождав секунду, пока витя вновь остолбенеет, аккуратно приближает линзу к глазу, помогая вите в третью руку, тоже оттягивая веко. кажется, всё идёт не так уж и плохо лишь из-за стальной воли и храбрости одного волчонка, который перепугано подрагивает нижней частью тела, крепко сжав свою лодыжку. – не необходимо, – рома, конечно, замечает это и, почти вложив линзу в веко, вдруг кладет свободную ладонь на витины знатно побелевшие пальцы. слишком резко, слишком крепко и неожиданно для того, очень внезапно переместившего весь вектор внимания. всё вниз, когда почувствовал. именно в эту секунду янковский накрыл глазное яблоко тоненькой круглой плёнкой и сам прикрыл веко, приподнявшись на два колена, скомандовал моргать, прежде чем тот мог бы ощутить чересчур сильный дискомфорт. он дожидается, пока его мальчик проморгается, помогая стирать влагу с щёк, при этом не сразу поняв, сколько же ласки вкладывает, пока делает это. рому не волновало даже то, в какой позе они прилюдно оказались один на другом, прямо на лавке в общественном парке. не ебутся же, кто бы что там не подумал. а остальное ебать никого не должно. – это не необходимо. но я просто.. хочу перестраховаться. – видя, что витя действительно в порядке, продолжает он ответ, возвращаясь в полноценную тень, и потирает попавшее на солнце лицо и шею. даже не заметил, как вылез. – ты знаешь, что папа своеобразно относится к вашим. собственно, и реакция сначала будет.. неординарная, – как можно больше избегая негативных окрасок, старается ромка всё досконально объяснить, поджав под ляжку вторую ногу и играясь с резиновой горчичного цвета подошвой кеды. вид у него, честно говоря, тоже совсем не воодушевляющий. – своеобразно – в смысле, херово? – витя криво улыбается, подтирая остатки влаги около глаза и всё меньше начиная моргать. он привык. оборотни являются самым малочисленным видом на земле. и, пожалуй, самым неизведанным даже для тех, кто об этой части человечества знал больше положенного. «если ты ищешь свет, ты найдешь его, но если ты ищешь тьму – это всё, что ты сможешь увидеть». так ведь оно и было, неизвестность всегда пугала, и не только людей. даже вампиры относились к ним со страхом и связующей с ним брезгливостью, будучи без чёткой уверенности в том, насколько названные клыкастые могут быть человечными когда того требует ситуация нужно. а когда нет, когда не требует? что тогда? могут разорвать представшего без оружия человека собственными волчьими челюстями и сожрать, не побоявшись последствий? насколько они вообще могут сдерживать свою злоебучую звериную сущность, очерчивая её с человеческой? или это вовсе полнейшие животные, прикидывающиеся людьми лишь для выгоды. им ведь, как считалось, убивать всегда было проще – поужинал, вот и дикие волки на овец напали. обратил какой-то старейшина невинного юнца, взял в стаю, никто и не узнает ни в жизнь, что же стало с пропавшим беднягой. а он и слова не пикнет, побоявшись расправы стаи и давления. оборотни считались отбросами, но в то же время абсолютно неконтролируемой нежитью, для которой, в большинстве случаев, якобы чуждо даже то, что когда-то стало нормой для вампиров. ха, они ведь всего-то пьют кровь, а не воют на луну каждую ночь. так безумно справедливо и честно в современном мире считать кого-то дикой нечистью, даже если великий граф ночи – ты сам. – наверное, испугается, что съем тебя и косточек не оставлю? – ненадолго скинув куда-то внутрь с бухнувшим гулким звуком кислую мину, улыбается виктор уже во весь рот, во весь тридцать один зуб. пробел виден лишь справа сбоку, между клыком и первым жевательным. рома не может не заулыбаться ему в ответ, ловя взглядом то, как необычно теперь выглядит один единственный узкий зрачок. даже движения настоящего зрачка под ним не удаётся разглядеть. надо же, почти четыреста рублей эта штука действительно стоит. он хочет посмеяться, ответив что-то настолько же глупое, несуразное и в тему, вот только замечает, что витина аура стала намного менее радостной несмотря на сказанные слова. что-то изменилось в нём в этот самый миг. – ты же меня не стесняешься? – будто поймав янковского на нужных мыслях, витя смотрит вбок, склоняясь к голубю, подошедшему к нему, чтобы подобрать хлебную крошку. птица замирает и нервно отходит в сторону, характерно дёргая головой, но далеко не убегает. словно знает, что его не прогонят, а дадут ещё хлеба, который ему и его сородичам, как чинуше бутылка кефира на тридцать рублей дешевле. откусит разок или два и бросится к другим сострадальцам, раздающим хлеб. просто из жадности, а не из-за действительного голода. – а почему должен? – отвечает вопросом на вопрос, замечая, что солнце медленно начинает уходить вновь за пышные зефирные облака. и имея возможность подвинуться ближе, вдруг кладет голову к покрытому футболкой плечу витеньки. для ромы этот жест – не намёк и уж тем более не значит ничего того, что можно было счесть ответом. обыденность, к которой он иногда прибегал, когда видел, что оба в этом нуждаются. рома вообще был намного менее прямолинеен и тих, нежели насонов. говорил, что рядом с ним всегда хочется послушать. его, витю, немного послушать, помолчать. когда ромка это впервые сказал, звучало это не меньше, чем громкие слова любви на дорогих яхтах или вовсе те, что произносят стоя на одном колене. сдержанно, интимно. до той дурацкой боли в носике. – глупый ответ. – глупый вопрос. они смотрят друг на друга вовсе не в гневе. скорее, наоборот, в более чем понимании. – я тебя никогда не буду стесняться. даже если так покажется со стороны. я хочу просто оттянуть время. момент, чтобы мои родители узнали не тебя, как оборотня, а как тебя самого. как того, у кого постоянно грязные коленки, потеющие от волнения ладошки, – на этой фразе рома аккуратно дотрагивается до сложенных вместе ладоней насонова, протискивая меж ними свою и крепко сжимая. ласково гладит тыльную сторону. и довольно улыбается, ощущая табун мурашей, бегущий по чужому позвоночнику. – а ещё заразительная улыбка, чёрный юмор и.. абсолютно немой вкус в еде. они.. папа, – он резко осекает сам себя, поджав губы, – папа должен понять, что все его убеждения ложны. ясно? между ними, наконец, повисает тишина. на другой части шумной, но не лишённой летнего умиротворения улицы начинает играть музыка, от которой витя предсказуемо ёжится, слыша её слишком громко для своих ушей. и поворачивается к правому плечу, бодая прохладный нос ромы своим. никто из прохожих не смотрит, и они снова тонут в поцелуе, от которого в желудке порхает бабочками почти переваренный вок, а взбудораженный мозг пускает фейерверки около мозжечка. всего так много, что дышать с закрытыми глазами кажется труднее, чем с открытыми! это ведь таки-и-ие связанные друг с другом процессы. – у меня не немой вкус в еде, – поцелуй нагло прерывают. и рома почти начинает ругаться, сначала не услышав, из-за чего. улыбка расцветает на губах не хуже сладкой вишнёвой колы, выпитой из одного горлышка на двоих пару часов назад. – да? снова будешь позориться за обедом, пытаясь понять, что же ешь? – тогда, это точно была морковка! никакая не капуста. на обед они совсем капельку припоздают.