серое.

Когда наступает рассвет, ему некуда больше бежать. Высаженные человеческой рукой ровными рядами деревья рябят в глазах, мельтешат, и серая шоссейная полоса в просветы сквозь стволы щерится злобным чудищем, страшнее сверкающего из ружей красного шума. Ру-жь-ё можно обойти, рывком, грудью над красными флажками, прерывая охоту, самому – скаля клыки – охотиться на охотника, подбираться вплотную со спины, ближе, ближе, как будто достойно бросаться со спины на врага, как будто… но враг не знает правил и не знает благородства, и против врага хороши клыки и волчий ум. Он пятится, садится на хвост, поднимает морду к небу и воет, долго, протяжно, б е з з в у ч н о. Серые сумерки высеряют серую шоссейную полосу. Первые солнечные лучи, в родном ельнике ласковые, перебирающие по еловым лапам, спускаясь мягким тёплым мехом на волчьи, над чужим человечьим чудовищем полыхают тронутой, под стёртой позёмкой, не успевшей впитаться и уйти кровью. Он поворачивает, бежит обратно, прочь от кровавых обещаний шоссе, по ничейной земле, отвоёванной у волчьей стаи и брошенной едва лишь после окончания войны человеком, не нужной и не пригодной ни той, ни другому, натыкается на серую-серую, не облитую ещё разводами крови под снегом, дорогу, пятится прочь, поворачивает и натыкается на шоссе снова. Замыкается круг. *** Его находят в лесополосе, чахлой и узкой, ровной-ровной, где не заблудиться, а в просветы между деревьями всегда видно и дорогу на противоположных сторонах, и клочки неба. Под боком измята земля. Руками он закрывает голову, будто боится удара. Обнажённое тело в посадке, искривлённые криком губы. Волосы путаются в пальцах. Солнечные лучи кровью не брызжут на тело после рассвета.