Иллюзии

      Больно.       Несмотря на новую оболочку, рёбра отдают разрядом невыносимой боли, словно Аластор снова стал обычным человеком, состоящим из плоти и крови. Двигаться очень сложно, каждый вдох даётся с неимоверным трудом. Он думает, что умер бы прямо там, если бы не отступил вовремя.       Аластор прижимает руку к месту особо сильного перелома, тихо шипя от боли. Ткань костюма насквозь пропитана собственной кровью, что расползается отвратительными пятнами, напоминая о том, насколько же он был жалок сегодня. Демон уже не понимал, когда появился этот оглушающий звон в голове: возможно, недавно, но не исключено, что он и вовсе не прекращался с момента, как его припечатало к стене ангельским ударом. Аластор уже перестал различать боль, она будто вся сконцентрировалась в его теле, отдавая пульсацией в каждую клеточку отдельно.       Когда за спиной закрывается дверь собственной комнаты в отеле, он позволяет себе тяжёлый выдох и медленно оседает на пол, продолжая опираться о стену, чтобы не упасть.       Ничтожество. Это слово приносится эхом в его голове тысячи раз, прежде чем демон хватается за неё, оттягивая волосы и раскрывая глаза ещё шире. Это настоящее безумие: прошло семь лет, а он до сих пор не понял, что главной его ошибкой является недооценивать противников. Оверлорд начинает слышать собственное шумное дыхание и понимает, что боль в рёбрах никуда не уходит.       — Пожалуйста, — не знает к кому или к чему обращается, но выходит слишком тихо, будто этого не должен услышать даже он сам.       Просить о помощи будет сродни смерти от рук ангела, думает Аластор, когда вот уже пятую минуту сидит на полу, безэмоционально пялясь в одну точку на противоположной от двери стене. Ну уж нет, лучше умереть так, чем попросить помощи.       Он пробует щёлкнуть пальцами, но с первого раза не получается сделать это правильно. Кажется, сил не хватает на то, чтобы сжать собственную руку, поэтому демон зажмуривает глаза и из последних сил пытается сделать верно, чтобы всё снова сработало.       — Аластор? — до его слуха доносится нежный голос в тот момент, когда перед закрытыми глазами внезапно светлеет.       Получилось.       Он открывает глаза и видит невероятной красоты цветочное поле. Подобных этому нет и никогда не будет в аду, что навевает какую-то непонятную тоску. Вместо пола оверлорд теперь сидит на скамейке, которая смотрится довольно одиноко и чужеродно среди такого бескрайнего полотна. Он поднимает взгляд и видит чуть поодаль от себя, буквально в пяти шагах, корзину только недавно сорванных цветов около до боли знакомого силуэта.       — Аластор! — женский голос эхом разносится в голове, — идём, милый, поможешь мне собрать ещё немного цветов.       Красивая женщина тепло улыбается ему и машет, будто не замечая, ни окровавленных пятен, ни рогов, ни ряда безобразных острых зубов, что сильнее всего остального выдают, кем он является.       — Ну, чего ты сидишь? Вставай, идём, — она зовёт его чуть громче, но в ответ слышит лишь тишину.       И каждый раз, каждый раз, когда Аластор встаёт идёт к ней, она убегает, растворяясь среди тысяч рассыпанных под их ногами цветов. Ему ничего не остаётся делать, только бесконечно долго бежать, в попытке догнать её или хотя бы дотронуться на мгновение.       — Мама, — он шепчет это слишком нежно для демона, но здесь, в иллюзии, созданной его собственными руками, этого никто не услышит.              В аду у иллюзий, связанных с реальным миром, есть одна особенность: до людей, находящихся там, наверху, дотронуться нельзя. Не важно, кто это: будь то какой-то знакомый, водитель автобуса, отвозивший тебя в школу много лет, или… мама. Каждый из них убегает, ускользает из рук и растворяется в воздухе при каждой попытке подойти. Но Аластор пытался. Всегда не оставлял надежды найти какую-то лазейку, догнать её, коснуться хотя бы кончиками пальцев и почувствовать то самое тепло. Но нет, это система, которую обойти невозможно. Он уверен, что пытался так, как никто, но в этом проклятом месте у него никогда не получалось догнать её.       Возможно, это и есть те самые адские пытки.       Сегодня демон знает, что не встанет со скамейки, не попытается вновь подойти к ней и обнять, не станет бежать до изнеможения в надежде дотянуться.       — Мама, — в голосе что-то надламывается, вся примесь радиопомех исчезает, и он впервые за долгое время чувствует болезненный ком в горле, распирающий изнутри и мешающий говорить. — Мама, ты любишь меня?       Произнеся это, оверлорд смотрит на неё глазами, полными надежды, внимательно разглядывая каждую морщинку на любимом лице.       — Конечно люблю! — её брови выражают неподдельное удивление. — Что за вопросы, милый? Как же можно тебя не любить? Хочется из последних сил крикнуть: «Есть за что, меня определённо есть за что не любить, мама» — но из-за обострившейся боли в области рёбер выходит лишь сдавленный хрип.       — Я тоже, — Аластор вытягивает руку вперёд и понимает, что слёзы начинают литься из его глаз, — я тоже тебя люблю.       Он закрывает лицо руками и плачет навзрыд, захлёбываясь в собственной ущербности и беспомощности.       Женщина смотрит на него, и уголки её губ трогает милая улыбка. — Я рядом. Она машет рукой и, подняв корзину цветов, уходит, оставляя его наедине с собственными мыслями.