болен и пьян

***

Блятьблятьблять Это не та ситуация, в которой он хотел бы оказаться. Нет, может и хотел бы, но не сейчас. Не когда у него прям вот-вот должна включиться камера, выводя в прямой эфир. И проблему не решает наличие или отсутствие съемки. Её, кажется, вообще решить нельзя. Блядство. Фэн Синь сжимает кулаки до побелевших костяшек и слепо пялится на экран монитора. Там — уже подключенный чат, куча сообщений и всплывающее окно с пришедшим донатом. Он только запустил, а фанаты уже взрывают стрим. Он ещё даже не запустил, а уже… твою мать… Смотрит на заставку, на то, как быстро растет число зрителей, летящие сообщения. Смотрит и, чёрт возьми, не видит. Он и не может, потому что перед глазами бесконтрольно темнеет. Его пробивает дрожь, а рука сама собой дергается к краю стола, но он лишь вцепляется в него крепкой хваткой — коснуться. Он должен коснуться. Они не то чтобы поссорились, просто Му Цин очень любил включать своего встроенного менеджера и ответственного взрослого в самые романтичные моменты. Он будто становился холоднее, стоило Фэн Синю взять его за руку, удивленно вскидывал брови и только. Когда ему говорили комплименты — не говорил напрямую, чего именно хочет, и порой даже забывался и начинал Вы-кать, называя уже привычного «А-Синя» полным именем. Как будто они все еще были связаны одним только контрактом по работе и не более. Словно между ними не было первого поцелуя во время тупого, но жестокого спора по поводу внешнего вида Фэн Синя, не было той неловкости, с которой они старались друг на друга даже не смотреть — не то что касаться, их до ужаса смущающего признания тоже не было. Му Цину в такие моменты хватало одного взгляда, и Фэн Синь начинал чувствовать себя дураком, который сам себе что-то придумал про их отношения, а бедный менеджер просто не знает, как от него избавиться. Фэн Синь знал, что с таким человеком не будет просто: он, может, и был настоящим профессионалом, имел прекрасный, а главное «нормальный, блять, Синь» вкус в одежде, но вот в отношениях он был тем самым игроком-неудачником, который заходил на первого босса и там же умирал, до конца не разобравшись в управлении. Это было понятно ещё с самого начала, но Се Лянь на всякий случай предупредил и об этом. С Му Цином невозможно построить нормальных отношений хотя бы потому что он — саркастичный ублюдок, не знающий, что такое любовь и забота по отношению к себе. Доказывать человеку по десять раз на дню — не говорить даже, доказывать — свою верность и любовь было тяжело. В какой-то момент он действительно начинал лезть на стены, потому что этот идиот совершенно не умел принимать комплименты-подарки-вставьте нужное слово, не позволял ухаживать и платить за себя, даже если на свидание звал Фэн Синь, ещё неохотнее соглашался на эти свидания. У него была эта отвратительная установка по поводу своих-чужих денег и нежелание принимать любые знаки внимание, если за них предварительно заплатили. А, сука, словами он не понимал. Фэн Синь не представляет, что должно твориться в голове, чтобы обычное «я тебя люблю» не доходило до главного отсека мозга, а если и доходило, то переворачивалось полностью, но вот он Му Цин со своими странными логическими цепочками и причинно-следственными связями, и это какой-то пиздец. Было бы проще, умей он говорить о том, что его беспокоит, но и тут они как-то не преуспели: Фэн Синь честно пытался начать разговор, спрашивал, наводил, легонько подталкивал мелкими шажками, но Му Цин захлопывался, отворачивался, порой и вовсе сбегал, ничего не говоря. Но то, как он смотрел в такие моменты, делало больнее всего. Он знал, что будет тяжело буквально во всем, и позорно сдавался в своей уверенности, что у них что-то получится. Фэн Синь пытался. Знал, как тяжело бывает перестроиться и нормально открыть глаза — не давил, пытался сделать всё как можно плавнее и мягче: короткие свидания в безлюдных местах, редкие на столько, что в промежутках между ними Фэн Синь готов был биться головой о стены, редкие касания вроде обычного рукопожатия и тех случайных, когда они шли очень близко, но Му Цин не позволял перегибать черту, подарки, очень мелкие — вроде блокнота, потому что в старом листы уже закончились, тонкая цепочка на очки — чистая бижутерия — выкрашенная под золото с маленькими белыми бусинами, несчастная шоколадка. Он делал все это медленно и постепенно, понемногу уменьшал эти «передышки», сближал их, не позволял лишнего. Прошёл почти год, но у них было три поцелуя от силы. Фэн Синь не торопил, не гнался за одним физическим удовольствием, не заставлял чувствовать себя виноватым, но каждое прикосновение к чужим губам сносило ему крышу. У него, кажется, могло встать только от этого. Обнимал не крепко, еле сжимая руки, и обязательно глаза в глаза, потому что со спины Му Цин чуть ли не отпрыгивал. Он, чёрт возьми, выделил ключи от своей квартиры почти незнакомцу, который числился у него менеджером. Не давить, ждать, вслушиваться — всё, лишь бы не упустить и малейшую перемену, тут же отпустить, дать свободы. Он готов был безоговорочно соглашаться на всё, принимать всё, что Му Цин только мог ему предложить, и отдавать больше хоть в сотни раз. Проблема была в том, что Му Цин не предлагал. Его хватило на позвать «прогуляться» между постоянными стримами-контрактами-роликами на канал. Он делал подарки, уделял внимание, даже заботился, но выглядело это по-дружески. А то, как он смотрел, стоило только Фэн Синю попробовать разрушить эту иллюзию — это буквально разбивало что-то внутри. Фэн Синь психанул. Вспылил, сказал что-то грубое и тупое, по-любому обвинил в том, в чём Му Цин не мог быть виноватым априори. Он не выдержал и взорвался, а сидя уже у себя перед компьютером, вдруг понял, что идиот. Он буквально сломал то хрупкое, что выстраивал всё это время. Он проебался и сделал это со всеми фанфарами. Му Цин, недоверчивый, колючий Му Цин, не умеющий в отношения, просто не сможет его простить. Он сделал то страшное, в чём клялся и себе и ему — это было грёбаным предательством. И понял он это только когда не услышал привычного «удачи», когда на стол, справа, не опустилась смешная кружка с розовым единорогом, которую Му Цин подарил ему, когда на канале стукнула круглая цифра, с заботливо приготовленным чаем, потому что под конец у него начинал хрипеть голос. Он понял, что сломал всё, только когда это выбило его из привычного ритма. Му Цина не было у него в квартире, не было в сообщениях с просьбой надеть нормальную футболку и заказать себе кофе в той самой кафешке, потому что сам он не успеет прийти к началу — его не было нигде. И сидя перед самым началом на него вдруг накатил страх, что через эти три часа он увидит заявление о расторжении договора на рабочей почте — того немногого, что их связывало. Му Цин не брал трубку, не отвечал на сообщения. Он исчез, а Фэн Синь готов был прямо сейчас сорваться, если бы знал, где он. Он на столько теряется в этом страхе и попытках дозвониться на отключённый телефон, что не слышит, как открывается дверь, не слышит тихих шагов и почти не чувствует прикосновений к ногам. Он понимает, что что-то не так, только когда на его колено опускается чужой подбородок. И это точно Му Цин. Только у него есть ключи, и только он умеет так колоть своими костями. Фэн Синь порывается откатиться на стуле назад, схватить, вытащить из-под стола и до невозможности извиняться. Он готов встать на колени, потому что только что пересмотрел мини-фильм в своей голове, где Му Цин обрывает с ним все связи, и это невыносимо. Му Цин не позволяет — обхватывает руками за ноги, садится ему на ступни и прижимается ближе. У Фэн Синя паника бьёт в мозг кувалдой — что-то не так. Он чувствует, как ему приподнимают домашнюю затасканную майку — так и не переодел без напоминания, оттягивают резинку штанов и… блять, он знает, на что это тянет. Знает и не хочет. Не когда он не видит Му Цина и не понимает, что творится. Ещё пару часов назад он выдернул руку из мягкой хватки и отстранился, сейчас — сидит у него под столом, обхватывая рукой полутвердый член. Фэн Синь скрипит зубами, сжимает кулаки и отталкивается, слегка отъезжая. Перед ним Му Цин, сидящий на коленях между ног. Он высовывает розовый язык, осторожно касается головки, придерживая пальцами у основания, и поднимает взгляд. Что-то в голове коротит и взрывается. Тело его предает, а Фэн Синь не то чтобы сопротивляется. Он как последний мудак ведётся на эту авантюру и кожей чувствует, что зря. Ему порой хватало одной только фантазии, тут же Му Цин настоящий, и оторваться, поднять его на ноги и, наконец, вытрясти объяснения — настоящее кощунство. Он не отрываясь смотрит в глаза. Так доверчиво, с такой честностью и… любовью, что Фэн Синь заплакать готов. Это не нормально. Остановиться. Срочно. Синь тянется к серебристой макушке, но не может коснуться — чувствует нечто пожирающее в этом взгляде. Там огромное желание и что-то мокро-блестящее. Му Цин мягко двигается и, убрав язык, касается уже губами. Фэн Синь твердеет окончательно, и это худший исход событий. Му Цин пьян. Пьян до сверкающих глаз и вот… вот этого. Пьяный Му Цин подкупает, но воспользуйся он этим сейчас, точно его не вернет. — Эй… Цин-эр, — он не может позволить себе грубость, поэтому только заправляет выпавшую прядь за ушко, мельком касается скулы большим пальцем, — не нужно, — почти шепчет. С ним нужно мягко, осторожно. Пытается ещё немного отстраниться, но к руке прижимаются щекой. Му Цин обхватывает запястье, тянет к себе и оГосподиБоже обхватывает пальцы губами. Фэн Синь разревется прям сейчас. Му Цин часто лижет, посасывает, целует и снова касается языком. Каждый поочерёдно захватывает в плен рта, оставляет капельки слюны, ведёт языком от костяшек до подушечек и смотрит. Смотрит так, что и Фэн Синь не может себе позволить отвести глаз. Он чувствует, как его прошибает с горячего дыхания на своей коже. Нужно отстраниться. Му Цин уже не трогает руку — разводит чужие колени чуть в сторону, придвигается ближе и в заключение тепло целует в центр ладони. Пригибается, чтобы влажные пальцы коснулись его волос — словно просит. У Фэн Синя внутри все дрожит — у него перед глазами стоит, как бы он намотал чужие волосы на кулак, немного оттянул, чтобы Му Цин соблазнительно запрокинул голову и подставил шею. У него покалывает пальцы от желания зарыться в мягкие серебристые пряди, почувствовать их тяжесть, поднести к губам и поцеловать, а потом потянуть. Он может только мягко опустить ладонь на чужую макушку — не надавливая, не беря контроль в руки. Хочется. До белых пятен перед глазами хочется. — Цин, — он снова пытается отстраниться, упирается свободной рукой в стол, но замирает, стоит ему только почувствовать — увидеть. Му Цин снова касается члена своими тонкими длинными пальцами, заключает в подобие кольца и толкает кончик между своих губ. У Фэн Синя все каменеет. Внутри мокро и тепло, чувствует, как его снова касаются языком и всё вместе — это что-то нереальное. Судорогой сводит пальцы от желания схватиться за чужие волосы, но он ничего не делает. Вовсе пытается не шевелиться. Му Цин пьян и не в себе. Им надо остановиться. Сверху от компьютера доносится звенящий звук — он так и не включил стрим. Сообщение о донате действует отрезвляющее: Фэн Синь дёргает мышку, закрывает окно к чертовой матери и откатывается на стуле. Му Цин выпускает с пошлым хлюпаньем, на последок проводит по всей длине и, кажется, пугается как мышонок, когда его рывком поднимают на ноги. — Какого хрена, Му Цин?! — у него у самого ноги дрожат от того, что делал этот ненормальный секунду назад. Его бы толкнуть назад, усадить между ног и придерживать за волосы, не позволяя отстраниться. До звона в ушах хочется вернуть себя в его рот. Идея дерьмо. — Ты, блять, издеваешься?! — он, кажется, совсем не соображает. Как только сюда смог дойти? Му Цин молчит, игнорирует руки на плечах и недовольный взгляд, тянется ближе, хватается за ткань футболки, лезет под неё, проводит холодными ладонями по прессу, ведёт выше. Фэн Синь давит сильнее, заставляет болезненно опереться бёдрами об угол стола и удерживает на месте. — Что происходит? — Ты меня бросишь? — чего… Вопрос повисает чем-то тяжёлым в застывшей тишине. Му Цин… из-за этого творится вся эта херня? Что он?! Фэн Синь тяжело вздыхает, слегка ослабляет хватку на чужих плечах и прикрывает глаза. Ему бы на стоп поставить эту ситуацию и придумать что делать. Слишком много экшена за последние… за последний день. Ему бы весь день по новой перемотать, чтобы так сильно не лажать. Где там у него последнее сохранение? — Бросишь.? — от тихого надорванного голоса Фэн Синь испуганно дёргается. Му Цин поджимает бледные губы, смыкает челюсти до напряжённой дрожи и отпускает. Странный блеск в его глазах становится ярче. Не возбуждение, не пьяное веселье — слёзы. Одна за другой медленно скатываются по щекам, недолго задерживаются на остром подбородке и маленькими кляксами спадают на чужую рубашку. Блядство. Он тянется к своему лицу, как-то задушенно всхлипывает и вся его фигура, кажется, сжимается, становится совсем скованной, стоит Фэн Синю потянуться к нему. Это… блять. Если раньше в голове противно выла сирена, то сейчас там что-то взорвалось. Му Цин пьян и рыдает. Он, чёрт возьми, в истерике, и Фэн Синь всё ещё не знает, что ему делать. — Цин-эр… — Бросишь. Бросишь ведь, — Му Цин рвано дышит, задыхаясь в своих всхлипах, и трёт глаза. Фэн Синь хочет дать себе по лицу. Он рушит всё, что у него появилось. Он довёл парня — своего, блять, парня — до такого. — Эй, — он чуть нагибается, заглядывая в глаза, и мягко отводит чужие руки, — Цин, посмотри на меня. Стоит Му Цину нормально на него посмотреть, Фэн Синь мысленно бьётся головой о стену. Он еблан. — Не брошу, слышишь? — аккуратно обхватывает чужое лицо, стирая большими пальцами дорожки слез, — я… прости. Я не должен был. Му Цин снова всхлипывает и поддается вперёд, обвивая руками и тычась куда-то в плечо. Ткань под ним тут же намокает от слёз — пускай. Фэн Синь будто боязливо придерживает его за талию. Боится прижать слишком сильно, боится напугать, боится потока нескончаемых слёз — боится окончательно разорвать то, что у них есть. Невесомо гладит дрожащую спину, чувствуя щекой чужую макушку, и мягко тянет за собой. Шепчет в ворох волос что-то нежное, целует, не сдерживается и всё-таки сжимает в руках, потому что видеть такого Му Цина — в слезах и разбитого — не выносимо. Они стоят так, кажется, целую вечность: Му Цин продолжает портить чужую футболку и медленно приходит в себя, а Фэн Синь вслушивается во всхлипы у себя на плече и шепчет, не отпуская. Шепчет о том, как сильно любит, извиняется сотни раз и еле сдерживает себя, чтобы не прижаться ближе, плотнее, чтобы почувствовать чужое сердцебиение — Му Цин рядом, в его руках, он не ушел. Фэн Синь сжимает губы в тонкую полоску — за то, что он сказал, нельзя просить прощения. Это было больно, остро. Он тронул то хрупкое и ранимое, что ему смогли доверить — Му Цин не сможет такое простить. Не тому человеку, которому доверился за долгое время. Пускай. Он будет сотни раз извиняться, будет держать установленную дистанцию, будет ждать, когда позволят подойти ближе — он сделает всё. Пускай только они останутся вместе. Му Цин, позволивший прикоснуться к себе после тех слов — уже величайшее благословение, и Фэн Синь готов язык себе вырвать и ждать ещё вечность.