Цикл о "человечности"

Быть человеком это… Годжо едва ли переваливает за восемнадцать, когда он чувствует… нечто. Гниль, могильное разложение, чавканье над самым ухом. Проклятье доедающее другое проклятье. Длинные паучьи пальцы, будто утонувшие в нефти чужой крови, или же этот цвет нечто природное? Он видит человекоподобный лик и обманчиво бледную мраморную кожу. Так похож на смертного, если б не опасно широко открытая челюсть кишащая клыками акульего разлива и наличие второй пары рук. Дух в лапах более сильного собрата по рыбьему мерзко и медленно моргает слепыми глазами, прежде, чем испустить последний вздох. Сатору чувствует, как горлу подступает тошнота. — Тряпка, — резюмирует проклятье. А вот это было обидно! — Хей, для первого знакомства можно быть и повежливее, — Годжо проглатывает отвращение и ступает ботинком поверх эктоплазмы, позволяя телу буквально шагать по воздуху. Дух сдувает темные пряди с лица и начинает меньше походить на главную героиню «Крика». Черные очи, склеры не имеющие даже намека на белок. И смотрит это чудо (вище) на шамана, будто осознало его присутствие только что. Смешно. Никакого страха, только птичий наклон головы и напряжение в позе, будто дух уверен, что его поздний ужин отнимут. — На вкус, как тряпка, — его мимика, любопытство и непонимание, он ведет носом и щелкает челюстью, трансформируя ее во что-то более человеческое. — А ты скорее рыба пучеглазая. — Сегодня не твой день по комплиментам, дружище, — Сатору опасно улыбается приспуская очки на нос. — Ты откуда такой взялся интересный? Сожрал особый класс. Особый класс, с которым велели разобраться ему. Особый класс, который год терроризировал смертных и объедал поля, скот и урожай будто саранча. Шива наклоняется и морщась всасывает с отвратительным хлюпаньем тусклые глаза. Очаровательно. Сатору неосознанно морщится, созерцая пустые глазницы. Проклятье… фыркает. Как кот. Смешной, абсолютно безобидный жест. — На, — он с шумом отделяет черное склизкое нечто из тела слепца, полностью игнорируя заданный вопрос, и протягивает Годжо кусок, будто решил, что ему нужнее. — Оно мерзкое, но для того чтобы утолить голод сойдет. Он не источает опасность, а скорее смесь легкой тревоги и любопытства, отдает еду из жалости потому что принял Сатору за своего? Вторая пара рук продолжает заниматься разделкой туши, тогда как первая терпеливо ждет, что шаман примет этот странный элемент внимания. — Откажусь, — черная субстанция стекает на пол, образуя уродливую кляксу. Годжо же думает, что такими когтями разодрать можно не только тушу особого класса. Интересно. Каннибал-дух, всякая дрянь водится на свете, но это буквально что-то новенькое. — Больше люблю сладкое. Дух кивает своим мыслям и зеркалит ухмылку Годжо. Наглость во флаконе, опасно натянутая струна внимания и тревога в уголках губ. Интерес. — Рыба с шестью глазами. Я держал такую в аквариуме. Белую-белую. Прямо как ты, — шелест голоса, будто радиовещание из далекого прошлого. Или выходец из книжек Кинга. Дух вгрызается в ранее предложенную пищу и без особо аппетита чавкает. — Уходи отсюда, рыба. Здесь полно всяких уродов. А ты запачкаешься. — С комплиментами у тебя не очень, ухаживания специфические и забота тоже, — это место фонит дрянью на манер муравейника, прихвостни особого класса. Незадавшиеся прихлебатели, что станут трапезой для Шивы. Сатору мог бы уничтожить их всех, вместе с каннибалом. Но черноглазый паук выглядит слишком интересным и за ним тянет понаблюдать, потыкать палкой и посмотреть что из этого выйдет. Как в детстве, он стучал сучком по осиному гнезду и ждал опасного гула. — Что ты блин такое? Дух с шумом втягивает кишки в раскрытую пасть. Бледное человекоподобное лицо теперь окончательно измазано жижой черной крови. — Сугуру. — Сугуру? — имя ложится на корень языка смешком. С каждой секундой все чудесатее и чудесатее. Алисе в Стране чудес такое и не снилось. — Сугуру Гето, — шелест радиоприемника в ночи. — Это все, что есть… * Каким человеком ты был? И был ли им вообще?.. Гето Сугуру. Гето Сугуру. Гето… Глаза побаливают, а виски ноют после почти бессонной ночи. Годжо всматривается в фото пятигодичной давности. Парень на ярком экране компьютера напоминает Шиву разве, что лицом. Молодым, симпатичным. Аккуратный пучок, грустные темные глаза, проколотые туннели, форма магического техникума. Сына-корзина, отличные оценки, умница на сто баллов… грохнул родителей, а потом все пошло по накатанной. Чердак у парня протек капитально. Сатору поправляет очки и уменьшает яркость почти до минимума. Шум библиотеки давит, где-то недалеко Сёко ругается с кем-то из первогодок. Глаза скользят по сухим строчкам информации. «Приговорен к казни… Основание собственного культа… Множественные жертвы… Был пойман в… техника с поглощением духов…». Сатору моргает. Техника построенная на поглощении духов? Он пробегается по шуршащим глубокой историей черно-белым строчкам, прикрывая нервную ухмылку рукой. В ушах стоит неприятное грязное чавканье. Ну вы только гляньте! Гето Сугуру казненный, но не похороненный по всем канонам переродился в проклятье и продолжил заниматься тем, что помнил. Поглощение духов. Особый класс для него не проблема, потому что он такую дрянь пачками в себя пихал только так. Шаман листает информацию дальше, просматривает скучные фото подгруженные в общую базу данных. Фотографии «до». После основания культа, лишь смазанные обрывки снимков с сомнительных мероприятий. Гето Сугуру — будто катастрофа, которую слишком быстро попытались замять. Мигрень рождается в затылке острыми иглами. Взгляд снова скользит по экрану. Пузатый аквариум на прикроватной тумбе, белый крупный Петушок, плавающий среди густой зелени водорослей, и сонный Гето Сугуру. Впалые щеки, мешки под глазами, скомканная улыбка. Его будто разбудили в самый неподходящий момент. Годжо же думает, что у проклятья волосы куда длиннее, чем у шамана на фото при жизни, черты менее хищные и нет этой бескрайней усталости на дне зрачка. — Сам ты рыба пучеглазая, — отстраняясь от компьютера, бормочет шаман себе под нос. Потыкать палкой в духа хочется с утроенной силой. * Он просовывает длинный по змеиному раздвоенный язык в круглую чашу аквариума и удовлетворенно стрекочет, буквально на манер какого-то насекомого или птицы. Что-то животное, что-то от человека. Мягкий оранжевый осколок света фонаря облизывает натренированное тело, что прикрыто лохмотьями только для виду. Годжо видит, как чернь с когтей перетекает на руки и идет витиеватым узором тату по предплечье, только тогда трансформируясь в подобие светлой человеческой кожи. Сережки в растянутых туннелях выглядят до смешного органично со всем этим образом дикого оборванца. Сугуру (или то, что осталось разбитыми частями разума его аквариума) осторожно обнимает всеми четырьмя руками толстый бокал с белым петушком. — Нравится? — Годжо подходит непростительно близко, ныряя за широкую спину духа и осторожно перебирает пальцами грязные патлы. Нда, душ ему бы не помешал. Руки ловко закалывают волосы Гето в подобие прически, что тот носил при жизни. Даже выбившуюся прядь оставил! Теперь почти, как с фотографий. Только б зубы эти не показывал и глаза тоже. Неспешный кивок. Чудовище прилипает носом к прохладному стеклу и внимательно наблюдает за движением рыбы в воде. — Са-то-ру, — скрип дверных петель, чернь глаз наблюдающая за шаманом. По слогам, будто пробует имя на вкус. — Если назовешь так рыбу, я сюда больше не приду, — молодость стирает границы и притупляет инстинкт самосохранения. Если то, что было Гето разрешает мимолетно коснуться себя и подпускает слишком близко, это уже неплохо. В любом случае, с ним можно справиться. Сатору верит в собственные силы. Он плюхается на пыльный нагретый солнцем бетон и ведет носом. Гниль, могильная сырость. Сугуру сбежавший из своего склепа — интересен повадками. Помнит ли он что был шаманом и основателем около-нацистского культа с идеей прикончить все человечество оставив только шаманов? Тот кто хотел уничтожить проклятье и их источник, сам стал дрянью со дна людского сознания. Умора. — У меня была такая же. — Знаю, умник, — Годжо стучит пальцем по стеклу. Рыба заинтересованно подплывает к поверхности. — Скажи-ка мне, мистер-это-все-что-есть, что ты такое? И почему не боишься? Гето поднимает пустой взгляд от рыбы на шамана и обратно. Будто строит в голове логическую связь. С каждой секундой это все забавнее и забавнее. Серьезно. Проклятья шарахаются от него, а этот… Гето облизывается и склоняется к лицу молодого шамана, продолжая баюкать подарок в руках. Его нос почти касается носа Сатору. Дышать невозможно, удушливый смрад забивается в легкие. По змеиному раздвоенный язык мелькает в непосредственной близости от глаз и Годжо чувствует почти физическое отвращение вспоминая как тварь высосала глаза своего собрата. Хотел ли он сделать тоже самое с ним? — Ты такой же, — очевидно простой ответ, на сложный вопрос. — Поглоти меня, Сатору Годжо. Кипящий от напряжения мозг находит только один горький перевод этой странной просьбы. Ладонь неспешно заправляет выбившуюся прядь проклятье за ухо. Кожа у него сырая и холодная. * Что значит «быть человеком»? Его повадки, умора и позорище. Гето Сугуру — нечто сшитое на манер игрушки доктора Франкенштейна. Скобы скрепляющие разум, что разваливается в хлам по частям. Способность связно мыслить и составлять разбитые в голове слова в предложения. Проклятые духи редко обладают хотя бы зачатками разума, а тут… То молчание длинною в день и только внимательная чернь со дна мироздания, что всматривается острыми иглами взгляда в спину. То ответы невпопад и попытки в конструктивный диалог. Сатору закатывает штаны по щиколотку и опускает ноги в зацветшую мутную зелень небольшой декоративной запруды. Когда-то резиденция культиста с сотней тысяч почитателей, ныне заброшенное кладбище несбывшихся надежд. Из воды заинтересованно выглядывает полголовы проклятья. Жуткая версия русалочки из хоррор разлива. Духота Токийского лета, тяжелый кислый запах цветущей воды, спасает только аромат теплых моти из пакета. — Для тебя вся еда, как половая тряпка или только духи? — Годжо зачесывает густые светлые волосы назад и стирает с шеи бегущую струйку пота. День был тяжелый, уроки скучными, а его личное осиное гнездо стало загадкой со звездочкой за последний месяц. Он наблюдает, Сугуру тоже. Трудно сказать рождаются в чужой темной голове хоть какие-то конструктивные мысли, помимо просьбы «поглотить». Неоднократный крик о помощи, который легко было бы воплотить напади на него Гето. Но тот, словно останавливаемый прошлыми принципами, ценит шамана. — Угощайся. Еще теплые, — жуткие черные склеры блестят в полуденных лучах. Гето пропадает под водой, но не старается скрыться. Видно, как мощное тело двигается торпедой под тонкой водяной пленкой. Он шустрый и плавает на манер профессионального пловца. Тело помнит, даже если разум деградирует. Уникальный случай зомби из фильмов, мигрировавший в реальную жизнь. Гето поднимает заинтересованное лицо и капельки воды дрожат на его ресницах, красивое летнее чудо, его такого девочки небось на руках носили и номера телефонов на салфетках писали. Будучи чудовищем из древних мифов этот чертов засранец не был лишен природного обаяния молчаливого кровососа с галерки сопливого романа. Нет, это не зависть. Или по крайней мере, это было признавать не солидно. Когтистые пальцы с человеческой осторожностью ныряют в пакет извлекая со дна упругий шарик десерта. Белая посыпка из рисовой муки и сахарной пудры. Кенто-кун сказал, что съев такое можно заработать сахарный диабет. Зануда. Годжо только смотрит за чужими действиями. Шива приподнимается над водой, цепляется свободной парой рук за высокий бортик, пока другая полностью увлечена пакетом и сладостями в нем. Он ловко забирает еще три шарика, прежде, чем вернуть пакет к коленям Сатору, а самому несмело отправить лакомство в рот. Разделил по братски. Оставил еще три в внутри. Есть все-таки во всем этом нечто… почти пугающее. Будто свет в чужом разуме не горит, а дома все равно кто-то есть. Бегает тихой тенью из угла в угол, шумит, заставляя голову работать. И этот кто-то помнит белую рыбку в аквариуме, помнит, что шаманы друзья, а не враги (даже несмотря на сраную казнь). Этот кто-то, помнит о том, что проклятья можно есть. И это значит поработить. В случае же Сугуру, поработить, значит умереть. Ни на что не похожий лексикон позаимствованный от людей. Отголоски того, что он слушал будучи живым. Попытка подражать птицам, насекомым и животным звуками. Часть, что дичает и уходит все дальше игнорируя того, кто все еще бегает в пустующем доме сознания. Чужое горло опасно раздувается, когда Гето заглатывает три моти сразу. — Мужик, ты хоть жуй, — смех стекает нектаром беззаботного бессмертия по губам. — Заглатываешь, как профессионал. Спустит шутку или нет? Кадык проклятья прыгает вверх-вниз, а язык слизывает остатки белой пудры с уголков губ. Чернь взгляда сверкает чем-то… искрометным. И вместе с тем смешливым, Годжо знает, что произойдет в следующую секунду и дает этому случиться, когда напряженное будто струна, тело шустро утягивают в мутную воду. Он готов применить технику в любой момент, но дело тут абсолютно не в этом. Зеленая муть, потерянные на склизком дне очки… Сатору выныривает, думая, что осиное гнездо наконец удалось разворошить, только вот… Его смех апельсиновые брызги по коже. Сугуру за-ды-ха-ет-ся! Ему смешно, будто пятилетке, он поднимает волну руками, окатывая мутной тиной и цветущей водой по самую макушку, обнажая ряд острых зубов в задорной мальчишеской улыбке. Господь всемогущий. Проклятье, которое способно на прикол! — Я понял, умник, это мне за шутку про горловой, — Годжо брызгается в ответ, точно попадая водой в раскрытый рот проклятья и то, потешно отплевывается. — Небось при жизни наслушался и не такого… Хищное быстрое движение, тяжелое тело прижимается грудью к груди, Сатору рвано выдыхает. Перепады игр с этим парнем, явно сведут его в могилу. Или к инфаркту. Или к премии Дарвина. Сильнейший шаман умер, потому что захотел поиграть с проклятым духом и не успел вовремя применить технику. — А сам не боишься шутить в таком ключе, Сатору Годжо? Чужое сознание приветливо машет ладонью ему из черных очей. Осиное гнездо он разворошил, эффект оказался немного другим… Он чувствует под пальцами склизкую илистость дна, как намокает одежда и что искусственная запруда не такая уж и глубокая. Сердце предательски стучит в груди, а жилка на шее тревожно бьётся. Это не страх, но что-то глубинное и сродни ему. Гето отстраняется. Его кожа блестит от воды, а мышцы плавно перекатываются при каждом движении, ленивая грация, будто у хищника. Но он и есть хищник. Даже скорее… Сверххищник, что пожирает собратьев. — Боишься? — Тебя? — Сатору пародирует этот забавный звук, что рождается, в недрах груди Сугуру. Выходит так себе. Эффектного гортанного смешка под момент, он упустил. — Придумай что-нибудь пооригинальнее. — В следующий раз лизну языком в глаз, — проклятье подтягивается на руках и удобно устраивается на деревянных половицах помоста. Греется. Будто ящерица какая. Годжо пялится на него не стесняясь. * Это не похоже на остаточный эффект разума, что был раньше. Сугуру складывает предложения быстрее, язвит и… Сатору считает, что свою человеческую или около того сторону он откапывает из того же самого склизкого дна сознания, что и память о поглощении проклятий. — Ты, как ульту в игре копишь, а потом стреляешь пулемётом слов, — шаман выжимает насквозь промокшую рубашку и заваливается рядышком, продолжая болтать ногами в зелёной воде. Болотный запах въедается под кожу, а очки пали смертью храбрых где-то на дне. — Хочешь сказать, что сейчас ты убит? — Гето — открытая провокация. Он будто наслаждается способностью вести беседу. — Не переоценивай себя, Шива, — Годжо жмурит глаза под яркими лучами. Светобоязнь в апогее своего расцвета. Глаза слезятся двадцать четыре на семь. — Скорее похоже, что ты расслабился. Открыл новые грани своей личности… — Или я саранча подергивающая лапками в посмертии, — тень падает на лицо и существовать становится в разы легче. Годжо смотрит сквозь приоткрытые веки, чувствуя, как с чужих длинных волос стекают прохладные капли воды на его живот. — Другой вопрос, почему ты продолжаешь пинать эту мёртвую кобылу? — Мне интересно. Я думал, что ты осиный улей. А ты зомби на приколе, — в чёрных склерах плещется бензин непонимания. — Выдохни, я не из тех, кто сдаст тебя. В проклятье снова что-то неуловимо меняется. Напряжённая линия челюсти, сведённые скулы. Он втягивает воздух рядом с Годжо, будто пытается унюхать ложь. — Скорее из тех, кто уничтожит, — грустная правда. И скучная. — Смерть невесёлый побочный эффект, — Сатору вновь закрывает глаза. Ресницы чуть трепещут. — Кому как ни тебе быть в курсе такого? * Я сшиваю из себя человека, Годжо. — Вздор! Он понимает, что его игра с палкой и осиным ульем зашла слишком далеко, когда в голове впервые за очень долгое время рождается мысль о Сугуру, как о ком-то хрупком, почти беззащитном. И как-то капитально плевать, что эта хрупкость рвет на части особый класс и далеко не ласковый котенок, что мурчит под боком по утрам, а хтонь рожденная соскобом выкидыша чужого разума. Хотя даже мысль в таком роде, заставляет кожу покрыться мурашками. Гето живее, чем многие из верхушки шаманов. Он живее, человечнее, пускай его человечность шита алыми нитями, пускай он сам твердит, что однажды, Сатору он надоест и тогда дух одичает с концами деградировав, до прежнего уровня, а то и больше. Его маленькая игра зашла слишком далеко, думает шаман, когда он начинает скучать… когда нет физической возможности прижаться щекой к влажному холодному плечу. Когда нет возможности, как мальчишке, что обзавелся лучшим и единственным другом, толкаться с этим другом локтями и тыкать пальцами во всякую дичь, наперебой выкрикивая: это ты! Нет ты! Он скучает по сочному спелому смеху Сугуру, когда тот запрокидывает голову и доверительно обнажает шею заливаясь искренним хохотом над очередным стенд-апом Сатору. Кажется, он не был таким балбесом наедине хоть с кем-то целую бесконечность. И выбор в друзья мертвого культиста может быть чревато… Годжо же ведомый жарким летом и максимализмом, не думает о последствиях из принципа. Мэй Мэй склоняет голову на бок. — Я бы подумала, что крошка Утахиме сходила с тобой на свидание, не знай, что она в Осаке, — холеная ладонь замирает в считанных миллиметрах от острого колена Сатору, и уровень тревожности пробивает металлический потолок машины. — Ну так и кто она? Или он? Нелепица. Годжо ведет рукою, делая то, что умеет лучше всего в таких ситуациях, прикидывается идиотом. — Магазин мармелада на центральной улице. Видела, там три этажа и новый отдел с шоколадом? — бесконечность не дает коснуться его полностью, так что тонкая рука замирает в пустоте миллиметра от ткани брюк. — Не думала вложиться в подобный бизнес? Обещаю быть верным клиентом. — И бойфрендом тоже, — ее тон, не терпящий возражений ленивый водопад любовной лирики. А Сатору слишком скучно. — Влюбленность тебе к лицу и… Она тянет темный длинный волос с его пиджака, продолжая растягивать губы, покрытые розовым блеском от Эсте лаудер, в лисьем оскале: — Скажи ей или ему, что шампунь нужно подбирать по типу волос. Волосы… Сатору гоняет мысль жвачку в черепной коробке с секунд тридцать, прежде чем осознать, что… — Ты помылся! — Потрясающая наблюдательность, — вообще-то, они бы сошлись с Мэй Мэй. Эта патока слов и тягучий акцент в сочетании с полуприкрытыми глазами просто нечто. Только Гето развалившийся на старом диване, на манер Берлинской стены, выглядит, как нечто с обложки плейбоя. — Аж спустя три недели. — Я не обратил внимание. — Это твое основное качество? — Кто бы говорил, паук переросток, — книга в чужих руках мелко дрожит. Сугуру смеется. Над ним, над ситуацией, а может над бог знает чем еще. Это не важно. Пучок, блестящие здоровой чистотой волосы. На нем просторная туника с дополнительными дизайнерскими рваными рукавами для второй пары рук и обычные выцветшие джинсы. Босые ступни, черные птичьи когти… нефть татуировки по стопам. Доверительная поза. Гето с самого начала подпустил его слишком близко, может у них обоих поехала крыша настолько основательно и капитально? Джинсы с дырками на круглых коленях. Вот бы пальцы просунуть в эти прорехи. Носил ли он эту одежду при жизни или это было украдено откуда-то? — С чего такая неожиданная наблюдательность от человека с количеством глаз выше среднего? — Сугуру растекается весь в своих жестах. Потому что Мей Мей озвучила очевидное, потому что он умудрился пропустить аж целую главу очеловечивания в Гето? Потому что он стал проводить больше времени в его бывшей резиденции? Потому что?.. Подпустил себя к нему слишком близко? Так много «потому что», для одного дня… Сатору моргает под толстыми стеклами черных очков, будто только сейчас осознал весь масштаб стихийного бедствия. «Влюбленность тебе к лицу». Чужая фраза бьет пощечиной наотмашь с оглушительным звуком. — Куплю тебе майку «Я помылся ради Годжо Сатору», — пряча тревожную птицу сердца за грудной клеткой, обращает нервозность в шутку шаман. — Главное найди что-то с рукавами, которые подойдут моему нынешнему облику, — шпилька слов проходит мимо. Годжо внутренне умирает от осознания происходящего. * Быть смертным, не всегда означает быть человеком… — Что случилось? — к сентябрю Сугуру со всей возможной деликатностью наковальни загоняет Сатору в угол и смотрит своими потрясающими черными склерами в душу. Годжо бежать некуда, да и не хочется, особенно, когда к стенке приперли в лучших традициях сопливых романов. Вот сейчас самое время поиграть в принцессу, повыпендриваться, а потом закончить все сопливым поцелуем. Только в жизни так не бывает, а игра в догонялки с собственным «я» длинною от августа, до сентября, официально закончена. Да и от себя не убежишь, сколько техник не применяй и сколько не прячься. Здание на отшибе вселенной, читай, как на отшибе Японии. Темнеет раньше, в отеле грустно без мини-бара и джакузи, а кровать скрипит в лучших традициях порноиндустрии. На такую просто завалишься и услышишь стон сотни другой парочек побывавшей на ней за ее короткий век. — Не думай над ответом слишком сильно, у тебя шестеренки в голове просто перекатываются с адским шумом, — одна пара рук сложена на груди, тогда, как вторая осторожно поправляет съехавшие на нос очки. — Хочешь сказать не хватает смазки? — рыть себе могилу, вот что у него выходит неплохо, последний месяц. Сугуру склоняет голову на бок, остаток летнего гомоэротизма, посиделки на деревянном помосте перед цветущей запрудой, влага капель, стекающих по коже и тихое мурлыканье давно забытых песен. Гето был человеком намного больше, чем большинство тех, кого Сатору видел в своей жизни. Озвучить это — и окончательно провалиться в эту пучину. — Ты мне скажи, — Годжо закрывает глаза и думает, что позорно сбежать от разговора, прикинувшись шлангом выход не самый отстойный. — Сатору. Этот тон его уничтожит. Господи, ну нельзя быть таким?! Капли воды, что стекают с длинных темных волос, на голый живот, белая рыба в пузатом аквариуме, рука, протягивающая плоть убитого собрата, смех — солнечные брызги мандарина, улыбка, руки, что подхватывают и не дают упасть. Фразы. Бесконечный поток разговоров. Годжо не создал из него человека, лишь разбудил того, кто спал. Того, кто готов исправлять ошибки, быть тенью за спиной шамана и защищать, осознав весь масштаб своих действий. Гето Сугуру — человек, куда больше, чем кажется. — Ты пахнешь тревогой. — А ты сандалом, но я не возникаю на эту тему, — Годжо знает, что стоит открыть глаза и эта щемящая нежность в мимике напротив разобьет его на атомы собственной техники. — Сатору, — он мог бы звать его таким тоном в других обстоятельствах и желательно в горизонтальной плоскости. — Хватит бежать. Хватит прятаться. Скажи мне, что происходит? Почему ты… Ведешь себя как идиот и избегаешь прикосновений? Почему смотришь так странно? Почему отстраняешься? Почему прячешь глаза? Почему?.. И каждый из вопросов ножом в сердце, вплоть до полной остановки. Пальцы проклятья переплетаются с его пальцами, сильные руки заключают тело в кольцо, Гето баюкает его, рассыпая остатки самоконтроля в прах, пока негромко урчит какую-то успокаивающую ересь. Небось думает, что все это связано с заданиями и учебой… Ноль по Фаренгейту понимания. Годжо почти готов к тому, что его оттолкнут. Губы слепо мажут мокрую линию по прохладному подбородку Сугуру. Юпитеру суждено было стать звездой. А Плутон не должны были забывать. Гето теряется между двумя планетами, растворяясь… Годжо же просто пародирует солнце. Простая констатация факта. * — Нет. — Я знаю о чем прошу! — Просят твои гормоны, — будто с ребенком разговаривая шепчет Сугуру и отдаляется теперь он. — Это не то, чего ты… — Я хочу касаться тебя. Хочу так же валятся на причале и спорить о пользе иглоукалывания и слышать как ты ходишь где-то рядом, когда я иду на задание. Хочу видеть, как ты лениво читаешь книги, учишь китайский, который не выучил при жизни. Хочу держать твои руки в своих! Мне это кажется?! Ну и кто теперь бежит? Глухое отчаянье бьется льдом о скалы сознания. Гето уйдет от него словно вода сквозь пальцы, боясь навредить. Вот поэтому стоило держать рот на замке. Вот поэтому… — Луна отражает свет солнца, но не светит сама. — Давно мы перешли на аллегории с планетами? — Сатору шагает вперед, в угол загоняя уже самого Сугуру, но у того, как назло за спиной не стена, а скрипучая койка-родео. — Ты понял, что я хочу сказать. Если я отвечу взаимностью, не будут ли это отголоски твоих чувств во мне? — Любить себя не грех, особенно руками. Гето возможно внутренне умер от этого клоунизма повторно. — Сатору. — Я восемнадцать лет Сатору, — шаг за шагом, пока их не начинает разделять только пара слоев одежды. — И я точно знаю, чего хочу. Гето позволяет толкнуть себя на койку. Она жалобно проседает под его весом, натужно скрипит. Чудовище, коим видит, себя Гето скорее потерянный во времени странник. Он чуть шире, чем следует разводит колени и позволяет Сатору всему заполнить это пространство. Непростительно близко. Непростительно откровенно и обоим им гореть в аду за все, что происходит за этими дверями. Годжо, если честно, капитально посрать. Длинные пальцы осторожно ловят шамана за подбородок, белесая челка падает на глаза. Гето держит его лицо в своих руках. — Иногда я хочу укусить тебя, оторвать кусок плоти, сделать своим, оставив на боках алые полосы от когтей, — вторая пара чужих рук забирается ладонями под просторную рубашку, обводя по контуру напряженные мышцы. Сатору даже вдох сделать не может. — Хочу быть животным, под которым ты будешь кричать и просить о большем, пока я буду вколачиваться в твое тело, меж разведенных колен. Возбужденное сознание рисует яркую картину, где они оба кувыркаются на этом самом родео. Как Сугуру удерживает одной парой рук его запястья высоко над головой, а второй царапает бедра до крови, до мяса. Окровавленный рот, безумный взгляд из бесконечности, растрепанный пучок. Больше дикое проклятье, чем человек. В штанах становится предательски тесно. — Я еще ничего не сделал, а ты уже течешь, — насмешка, горькая полынь в голосе. — Тебя это убьет. — Не переоценивай себя, — Годжо ластится домашним котом к черным рукам проклятья. — Думаешь я никогда не… — Никогда не, — дразнится дух, перебивая его. — Ты слово «секс» выговорить не можешь, не покраснев перед этим, как целочка. — Пошел ты, мистер-это-все-что-есть, — ткань рубашки трещит под острыми когтями. Сугуру зарывается лицом в грудь шамана, его смех вибрирует мурчанием и отдает легкой дрожью. Он обнимает Сатору, прижимает близко-близко к себе, прикусывая горошину соска сквозь легкую ткань рубашки. — Я и пойду, — довольно откликается он, отстраняясь. — Только перед этим… сходим в душ. * Быть человеком — это быть стеснительным, смущенным, алеющим, как мак, когда тебя видят раздетым. Быть человеком — идти на поводу глупой страсти, отчаянных чувств. Быть человеком — это… Вода ощущается обжигающе горячей и в этом потоке легче спрятаться, чтобы все казалось не таким откровенным в ярком освещении. Годжо закрывает глаза, прижимаясь к теплому кафелю лопатками и считает удары сердца. Гето, греющийся в кипятке. Гето, что прижимается губами к бьющейся жилке на шее и облизывающий выпирающие кости языком. Сугуру, шепчущий на ухо поток отборной пошлятины, что заглушает и шум в ушах, и стук сердца, и гул воды. Ресницы тяжелые и влажные прячут нежные глаза, но Сатору все равно смотрит. Со всех сторон, чересчур внимательно. — Твоя техника, просто нечто, — проклятье удерживает его на весу, руки раздвигают мокрые ягодицы и подушечка пальца осторожно надавливает на сжатое колечко мышц. — Хочешь посмотреть на то, как будешь растягивать самого себя? Я с этими когтями тебя не трону и пальцем изнутри. — А не пальцем? — сглатывая вязкость слюны, пытается не упасть в грязь лицом Годжо. Хотя, уже позорно поздно. — Для этого тебе нужно очень. И очень. И очень, сильно постараться, — горячая твердая головка проезжается по расселине меж ягодиц. Сатору вертят будто куклу. Он прижимается щекой к стене, чувствуя, как позорно течет и как согретые водой ладони Гето исследуют его буквально везде. Его руки повсюду. Касаются, царапают, шлепают, выкручивают соски. Он не церемониться и кусает в стык между плечом и шеей, боль сладостной негой разливается внизу живота, по члену бежит капля предсемени. В руку ложится продолговатый пузырек. — Боже… — Уверен, что не хотел воззвать к дьяволу? — Сугуру заботливо щелкает крышечкой лубриканта. — Давай, прогнись в спине и покажи насколько тебе нетерпится. Это абсолютно грязная игра, где нет победителя и проигравшего. Здесь только они вдвоем, сильнейший шаман и проклятие, в котором человечности больше, чем в остальном мире. Слышно, как уменьшается напор горячей воды и обжигающие струи больше не падают на голые лопатки. Пальцы трясутся, выдавливая теплый гель на кожу. Это похоже на то, что он проделывал находясь наедине с собой и вместе с тем отвратительно по другому. У него персональный зритель на первом ряду, что не стесняется подсказывать и заводит руку за спину, накрывая своей собственной. — Ты не расслаблен. — А ты много комментируешь и… — Годжо шокировано распахивает глаза и рвано выдыхает, когда чужой длинный язык собирает гель-смазку с пальцев. — И какого?!.. Он позорно вскрикивает, стоит чужим рукам заломить запястье в районе поясницы, прогиб неудобный, ноги дрожат, но самое интересное только начинается. Гето прижимается ртом к звездочке ануса обильно вылизывая ее, мягкий звук, мокрый звук с которым он работает языком отражается эхом от стен. Вторая пара рук ласкает потяжелевшие яички, а Годжо готов присягнуть на святом кресте, что кончается раньше, чем сможет пропустить в себя чужой член. Гето надавливает кончиком языка на расслабленные края мышц пока те не пропускают его во внутрь. Руки сжимаются в кулаки, а на глазах выступают слезы. Если бы кто-то когда-то сказал ему о том, что он позорно будет реветь от ощущения длинного языка проклятья в своей заднице, Годжо послал бы того человека. Сугуру имитирует фрикции движением языка, обильно смачивая слюной вход. — Пожалуйста… — подобие слов, жалкий скулеж. — Сугуру, я… Кожа ощущает прохладный выдох на внутренней стороне бедер. Дух отстраняется, и Сатору неловко поворачивает голову, чтобы столкнуться с хитрым, довольным взглядом. Гето сидит на нагретом кафеле. Довольный, с припухшими губами и такой… непростительно горячий. Тяжелый член, дорожка лобковых черных волос, пирсинг в головке. — Твоя очередь поработать пальцами, — смех, да и только. — Думаю сейчас, у тебя возникнет меньше проблем с тем, чтобы растянуть себя. — Изверг, — сердце колотится, как после марафона. — Извергом я был бы, если бы сейчас приставил член к твоeй очаровательной тугой дырке и спустил бы в нее, заставив тебя растягивать себя только с помощью моей спермы, — урчание дикого зверя, черные очи проклятья и намек на острую бритву улыбки. — Не стой столбом, а поработай пальчиками, как можно тщательнее, чтобы минимизировать боль. Второй раз выдавить лубрикант Сатору решается сразу во внутрь себя. * Ему запредельно плохо и одновременно с этим хорошо. Он умирает в который раз на этой кровати, растворяясь в каждом мгновении, каждом жесте и прикосновении. Сугуру будто вознамерился не оставить без внимания ни один кусочек его тела. Он все трогает, будто не может насытится, целует, кусает, зализывает. Сатору не молится ему будто ложному богу, но почти на грани, чтобы сделать это. Возвести руки в молитвенном жесте, открыться еще больше, хотя куда больше? Он бы раскрыл пальцами грудную клетку, лишь бы Гето увидел сердце, что так отчаянно колотится. Он бы показал, насколько сильно задыхается. Показал бы, что это не сиюминутная прихоть. Мокрый шлепок кожи о кожу, теплые капли воды, что оседают в районе живота. Проклятье, что смотрит на него, будто на нечто лучшее и совершенное в своем посмертии. Годжо неосознанно скулит и шевелит пальцами на руках. Запястья, перехваченные у него над головой, и вторая пара рук, что скребет ребра когтями. Странно. Красиво. Так… целостно. Сатору по глупому чувствует себя разлитым по краям. Он впервые чувствует себя переполненным, но именно этого чувства ему не хватало всю жизнь. Головка члена проезжается по простате, пирсинг дразнит чувствительную железу. Стон булькает в груди и срывается с сухих губ полу-вскриком. Мышцы дрожат, а сам на грани, осторожно плавает в этом подпространстве бензинового омута. — Больно? — налет тревоги, внимательные черты, почти звериный нюх. Слова собираются осколками во рту раза с третьего. Гето замирает где-то глубоко внутри, не смея двигаться. Успокаивающе гладит по низу живота, сцеловывает слезы. — Скорее, слишком… хорошо, — он рассыпается под очередным движением, жмурится до белых пятен под веками, выгибаясь дугой до хруста в костях. Оргазм не сносит его волною, скорее омывает с головы до пят ласковой морской волной, дает захлебнуться в сладостном чувстве и прожить каждую из миллисекунд такого желанного удовольствия. Подушечки пальцев размазывают жемчуг семени по горячей коже. Сугуру делает пару рваных движений бедрами царапая кожу до выступившей крови, прежде, чем блаженно застонать где-то там, на окраине другой вселенной. Внизу живота разливается тепло, а струйка семени вытекает из растраханного входа, стоит проклятью отстраниться. * Солнце одиноко, но продолжает светить. Луна же отражает лишь солнечный свет и никогда не светит сама… Шаманы и общество верхушки, не светят слишком давно… Сатору сдувает светлую прядь, говоря себе, что подумает об этом позже. Сатору подумает позже обо всем, но прежде… он подумает о человечности. Густых темных прядях в собственных руках, какая у Гето теплая после душа кожа, как он жмется во сне, обнимая всеми четырьмя конечностями, будто боится, что на утро Годжо сбежит растворившись мороком. Он подумает о том, что значит быть человеком. А еще… — Ты много думаешь, — Сугуру ворчит, трется головой о голую кожу на груди Сатору. — Спи. — Я не достаточно устал, — ленивая отговорка, щипок за бедро и язык, что облизывает чувствительное местечко меж ключиц. Гето сонным котом приподнимает голову. — Что скажешь о втором раунде? Секундное раздумье прежде, чем его со смехом опрокидывают лицом в подушку и отвешивают звонкий шлепок по заднице.