"Игнат мне признался!"

***

«Игнат мне признался!» — из личного дневника Светы

Он говорит мне не общаться с ней, — С моей подругой лучшей. Он говорит мне, нет у нас парней, И это очевидный случай. Вроде, он мне друг… но признался в любви. Я каждый раз вспоминаю о той переписке! Да, аккуратно делает шаги, Но мы — я, он — не очень-то близки. Дарья Барабаш,

«Он — реальный ИгнатОр»,

2019 — 2024 г.

(Основано на реальных записках из личного дневника)

      Раньше я думала, что, когда мне кто-то признается в любви, моя жизнь кардинально изменится в лучшую сторону. *ухмыляется* Всё связанное с любовью некоторое время меня интересует. И, если бы два года назад мне кто-нибудь сказал, что мне в двенадцать лет парень признается в любви, я бы покрутила у виска, громко-громко рассмеялась бы. Честно, иногда представляю этот момент (объяснение в чувствах) и пребываю в неком наивном ожидании и предвкушении. Конечно, тут же одёргиваю себя и стараюсь больше не думать об этом, но…       25 января этого года Вари не было в школе. (22 января, во вторник, мы с ней поссорились (она так решила), и к этой пятнице заболела.) С самого утра Игнат, пользуясь случаем, подсел ко мне. Игнат — мой друг-одноклассник, высокий, тёмноволосый, с интересным лицом — плоским, с большими родинками на широких скулах. На истории было особо скучно (впрочем, как и всегда), и ИгнатОр (Игнат Орлов сокращённо, так у нас его ребята звали) предложил переписываться. Ну, я согласилась.       В тот день Игнат был довольно нервным и каким-то торопливым, раздражённым, — он ёрзал на стуле и почти всё делал оживлённо. В то время я много была с ним рядом и наблюдала его, а потому это особенно бросалось мне в глаза.       Перекинувшись со мной парочкой фраз о том о сём, он скоро предложил мне своего рода «правду или действие». Закончилась разминка, и Игнатор просил «честных ответов». Я согласилась, делать на уроке было нечего; а моё любопытство вместе с нараставшим предчувствием брало своё. Я предвкушала увлекательное общение, тем более что с Игнатом оно уже было таким и цепляло меня на крючочек всё больше. Мне нравилась его непредсказуемая манера вести дела! И меня теперь к нему так и тянуло, я чувствовала на себе влияние исходящей от него совершенно особенной тяги…       Почти сразу он спросил: «Как ты оцениваешь меня?»       Вопрос ну очень уж был некорректен. Я не поняла, что именно Игнат имел в виду, и решила уточнить: «По каким критериям?»       «20% — враг, 50% — друг, 70% — больше, чем друг», — последовал ответ.       Прежде всего я нашла эту «расценку» весьма забавной и какое-то время пребывала в своём, увлечённом пространными мыслями, мирке… Игнат делал мне знаки, намекая на скорый ответ, который он от меня ждёт, и наконец я смутилась и совершенно не знала, что ответить. Я почему-то чувствовала свою невозможную глупость и, потому, уязвимость, и мне хотелось пересчитать эти числа самостоятельно, столько раз, сколько мне потребуется для осознания.       Я хотела понять условие заданной Игнатом задачки!       Я раз за разом вчитывалась в написанное им, усиленно и скоро-скоро соображая: «50% — друг, а 70 — больше, чем друг, значит… — тут у меня в голове шли трудные математические подсчёты, — я хотела понять, как стоит ему ответить, да чтобы вышло честно и правдоподобно, но не прямо, а несколько игриво, как и всё в моём с ним взаимодействии, — только намёком, флиртом, искренней игрой, — я должна быть между другом и чем-то больше, на лёгкий полутон, один полушажок показать это… между 70-ю и 50-ю — 60».       И я написала: «60%».       Тут к нам очень кстати, будто почувствовав необходимость, повернулся «Лёвий» — мой ещё один друг, только белобрысый и здраво-позитивный. Игнат тут же загородил бумажку с нашей перепиской рукой, а выражение его лица вовсе не было радушно и, скорее, говорило Лёве: «Проваливай! откуда взялся; чего ты тут забыл?» Но Лев только перевёл свой пытливо-рассудительный взгляд с него на меня и, так ничего и не сказав нам, развернулся обратно.       Однако меня это короткое обстоятельство очень даже порадовало! — забавно разрядило напряжённый настрой. Наш Лёва отличался добродушием и чувством юмора, но, вместе с тем, и хорошим чувством такта. Благодаря ему я немного отвлеклась.       Игнат же снова вернул мне записку: «А ты уверена?»       «Да», — что ж, ответ был очевиден, но моё сердце сильно ёкало.       Игнат видимо подумал и, взяв ручку и усердно настрочив ещё несколько новых слов, вновь передал мне листок: «А ты хочешь знать моё мнение? Да/Нет».       «Ну, не знаю… хочешь, можешь сказать. Не хочешь… не говори.»       Я как будто охлаждала себя, искусственно теряла интерес к происходящему между нами, но горячка таки подступала. Мне было нелегко дышать со спокойствием и подавлять в себе торопливую скорость обмозговывания из-за боязни паузы. Я боялась продолжать это и позволять нашей с ним коммуникации зайти дальше, но и боялась оборвать. Я слишком втянулась, включилась в это — давно и сильно. Сильнее и крепче, чем дальше всё шло.       А Игнат нажимал на струну: «Только да или нет!»       И почему это у него выходило так умело и строго? Его напор влиял на меня, Игнат давил требовательно, не оставляя мне другого выбора. Только тот, какого желал добиться от меня он.       «Да», — ответила я.       По ходу переписки мы время от времени улыбались друг другу, как, например, в этот раз. Когда напряжение доходило до своего пика и постепенно спадало, уходя в необходимый и комфортный нам ноль для небольшой разгрузки.       «Я очень удивлён, что только 60%. Варя сказала, что ты ♡ меня на 80%. А я на 73%.»       Что-то смешное звучало для меня в этих строках: «А это тебе тоже Варя сказала, или сам таки дошёл?» — тут же едко подумала я.       И душой вскипела:       — Слушай Варю больше! Я хотела сказать это в её присутствии, но раз уж так вышло… Неужели ты не видишь, что она всё ещё влюблена в тебя?!       — Нет… я не думал… — Игнат, похоже, искренне удивился.       Даже настроение между нами переменилось. Я чувствовала подступ нахлынувшей досады и злилась.       — По крайней мере по её поведению я этого не замечал… — продолжал оправдываться Игнат. — Неужели?..       — Да.       Я не верила его чистой наивности. В конце концов, они же как «встречались» в четвёртом классе, до моего прихода в гимназию. Варя сама мне рассказала с месяц назад, как была в Орлова влюблена, а он с ней гулял несколько раз, из жалости. Что-то тут, в этой истории, для меня ну никак не клеилось, и даже как своей лучшей подруге (ныне бывшей) я ей не верила.       Но урок истории тем временем шёл своим ходом: Зевнёва сказала списать схему со слайда, и я принялась за работу. А вот Игнат почему-то вдруг стал беспокоен. Историчка всё диктовала и диктовала материал, я кое-как успевала записывать. Игнат протянул мне сверху донизу исписанный листочек, как раз когда я заканчивала писать. Только я писала историю, а он писал мне.       Я непонимающе уставилась на него. Тогда Игнат обвёл ручкой одно разборчивым почерком выведенное предложение в самом центре. Однако в этом не было смысла, ведь это предложение — первое и единственное, что уловили мои глаза.       Я тебя ♡ — гласила надпись.       Что ж, он мне признался. Всё шло к этому.       Я аккуратно сглотнула и попыталась дышать спокойно. Уже через мгновение я вновь уставилась в свою тетрадку с тупым выражением лица, что должно было изображать равнодушие. Моё оживление сменилось падением в потустороннее пространство; время вокруг меня шло, но в моём мире, для меня — словно не двигалось. Я была поражена этим событием, как чем-то невероятно грандиозным и по истине головокружительным, вырывающим почву из-под ног.       Как же сложно мне было сохранять хотя бы внешнее спокойствие после этого! Мне стало душно, не хватало воздуха, хотелось вздохнуть и дышать свободно, но никак не удавалось, и дыхание было неровно и загнанно. Физически я собственноручно загонялась. Но душа моя и мысли летали, как на американских горках.       ***       Игнат ждал, когда я соберу вещи. Ко мне подошла Дина, и мы, как ни в чём не бывало, начали болтать, поднимаясь на второй этаж. Игнат шёл рядом с нами.       Дина — моя близкая подруга; удивительно, но они с Игнатом кое-чем похожи. У Дины по две родинки на каждой щеке, как паучьим плетеньем разбросаны, и одна на шее, — и у обоих ребят родинки ярче и больше на правой стороне лица, да ещё цвета и формы такой, словно бы одной, общей породы. Они с Игнатом у нас в классе одни такие. Игнат и Дина, мальчик и девочка, — как будто бы двое зацелованных Богом.       Хотя я открою (всё-таки это мой личный дневник), что изначально меня такое очень смущало. И, в общем, не просто было к их родинкам привыкнуть, — я довольно брезглива, да и раньше попросту не встречала таких ребят, — эта особенность и близость их была мне в новинку. Но, чем дальше в общении с Диной, её этот нюансик мои зоркие глаза всё больше теряли из виду, как вовсе даже незначительный и вполне терпимый. От неё исходили особенные, окутывающие и обволакивающие, родные, греющие душу доброта и тепло. И, однажды испытав подключение к её свету сердца, я уже не могла просто отойти от неё из-за каких-то там родинок на лице! Мне хотелось общаться с ней, и никакие, даже собственные предрассудки не могли мне помешать.       И, так, постепенно-постепенно, со временем мне сам человек и характер стали важнее. Думаю, что так оно в жизни и происходит: казалось бы, «глупые», «фу, противные!» родинки превращаются порой в славные и любимые. (И, забегая вперёд, к годам шестнадцати, я теперь уже могу понять, как влюблённые их зацеловывают.)       С Игнатом, как ни странно, всё это искреннее сближение никак не происходило. И его родинки по-прежнему меня смущали, а уж по временам казались особенно неприятными и даже раздражали. Когда, к примеру, Игнат называл нас с Диной, грубо и смеясь, не иначе, как «те самые» (я у него уточняла, он имел в виду — «лесбиянки»).       Дину и Игната обоих травили. И, на начальных порах, я полагаю, именно из-за их очевидного отличия среди всех детей — заметных родинок на лице. И, непременно, черт характера, их слабости, неумения дать отпор и постоять за себя, сделать так, чтобы с ними считались. Да и как? — это бывает действительно сложно даже для взрослого человека, а для ребёнка тем более! Одному выстоять против целого класса других детей — невозможно, ребёнок ещё не опытен, он сам не справится.       Тут уж их родители вмешались в меру своих убеждений: Игнат даже перевёлся сюда во второй класс из параллельного. С Диной же было строже; и, если Игната могли травить больше за слабость и характер, то Дина в началке была ещё и явной пышечкой на фоне других детей. Она заедала стресс, это был замкнутый круг. А травила Дину больше всех, я узнала позже, самая «крепкая» в нашем классе, Ксюша. Для Дины она была, печально, как подруга, и Дина ей покорно прощала издёвки и наглость. Терпела годами.       Я пришла к ним в пятом классе в числе пяти новеньких и попала в готовую, уже сложившуюся среду, и должна была подстраиваться под их правила.       В ту памятную пятницу мы с Диной (Игнат шёл позади нас) подошли к 204 кабинету и, обнаружив, что урок литературы не там, двинулись к 208.       — Стой, — сказал Игнат.       Я остановилась. Душа ушла в пятки, сердце пусто и глухо билось. Одна только фраза вернула меня в состояние страха: я стояла беззащитная, один на один с парнем, который только что признался мне в чувствах. И подруга, казалось очевидным, уже никак не могла защитить меня от происходящего. Так нарисовался чистый хаос и абсурд в моей жизни. Моей личной жизни. Что было думать? Я вся тряслась внутри и тихо трепетала.       — Да нет же, Света; иди, а я с Диной поговорю. — Игнат остановился между рекреациями.       Я, чувствуя, что совсем теряюсь, и ища опоры в мире перемен, вопросительно посмотрела на Дину. Но она, к моему большому удивлению, согласно закивала Игнату.       Мне ничего не оставалось, кроме как уйти. В принципе, я догадывалась, о чём Игнат так хотел поговорить с Диной… (До этого он сказал, что хочет поговорить со мной наедине после уроков, без Дины.)       Уж не знаю, как именно они там говорили, хотя мне казалось, я слышала наезды со стороны Игната; да только Дина зашла в класс какая-то не такая, без улыбки и печальная.       Я подошла к Орлову:       — Что такое? О чём ты с ней говорил? — тон моего голоса, обеспокоенный и строгий, полагаю, сказал ему всё за меня.       — Да ничего, — отвечал он преспокойно. — Сказал ей, что, когда к людям так клеишься, это их напрягает, и чтобы она от тебя отстала.       Я тут же представила, как это было: «Дина, отстань от Светы! Ты её достала». Ещё той самой интонацией Игната… громкой и густой, утвердительной, с кичливым раздражением в голосе. У него это выходило очень уж некрасиво; так он напоминал мне своего старшего брата Григория, популярного среди девчонок старшеклассника, шумного и весёлого, — сразу казался грубее обычного и старше. Думаю, Игнат многому от него научился, и не одному столь хорошему… Вообще два брата были очень похожи, и старший к тому же мне весьма привлекателен.       «Заткнись, Дина!», «Дина, вали» и прочая грубость, — брошенная зло или произнесённая повседневным тоном. Дурное не в отношении меня, но даже в адрес моей подруги. Сожалею, — я слышала от Игната подобное не раз. И я в том числе говорила, как это грубо и что с ней так вести себя нельзя. С любым человеком нельзя! Мне в Игнате это никогда не нравилось; ему почему-то это было можно, он позволял себе плохие вещи, хамство. Взять только историю, когда он девочке-однокласснице совсем не давал прохода, много раз настойчиво спрашивая, что же именно та делала в женском туалете, зачем вообще туда ходила. Я была свидетельницей самых разных случаев.       Игнат вообще мог дразнить запросто, у него слетало всякое с языка, как само по себе, как с бескостного. Кстати, он был умён; нудный, негативщик и пассивный задира. Иногда и мне доставалось что-нибудь желчно-острое, и тогда я так и дивилась, что же такое с ним происходит. Но, как я уже писала раньше, Игната самого в началке буллили. И потом ещё, как минимум в пятом, — мальчики нашего класса; а он и утверждался на слабых. В нашей гимназии вообще набралось бы много любопытных ребят и созданных ими разных историй. Так что Игнат не был столь выдающимся случаем, — но это только в сравнении с какими-нибудь другими, а сам по себе…       Я испепелила Игната взглядом и поспешила к Дине. Она сидела за партой, положив голову на руку. Сидела, как обычно сидит, когда у неё наисильнейшая депрессия.       — Дина, что он тебе сказал? Всё хорошо?       — Да, всё хорошо… — Увидев моё обеспокоенное лицо, она улыбнулась. Улыбнулась, как улыбается мне, когда идёт урок, и каждый погружён в мысли о своём, и я внезапно пошутила. Какой-то безучастной была её улыбка… И я забеспокоилась ещё больше.       Но сработал исправно мой защитный механизм: убедив себя, что Дина и сама со всем этим разберётся, я попросту решила не вникать, чтобы и у меня настроение не испортилось, и пошла открыть окно, — вытеснить из души зародившееся переживание. На меня тут же подул поток свежего холодного воздуха вместе со снегом. Мгновенно взбодрившись, я быстро закрыла окно.       Всё это наблюдал Игнат, сидевший рядом на подоконнике. Но прозвенел звонок, и я пошла к себе за парту. Ко мне подсела Ксюшка, и мы весело провели последний урок.       ***       После урока Игнат ждал меня у кабинета. Дождавшись, когда мы попрощаемся с Диной, он сказал:       — Пойдёшь со мной в кафе во вторник, после уроков? — Он выждал значительную паузу, наблюдая за моей реакцией. — Пойдёшь пообедать со мной в кафе перед волейболом? — повторил он настойчиво. — Я… всегда хожу туда во вторник.       Я немного (остановила функционирование и глядела ему в лицо, а…) выпала из реальности от шока. Но об этом потом.       — А что за кафе? — не думаю, что у меня хорошо получалось играть спокойствие.       — Ну, знаешь такой магазин «Мечта»?       — А-а, конечно!       — Вот, там рядом кафе…       — «Помидор»?! Пиццерия «Помидор»? — я слишком оживилась, вспомнив любимую сеть. Тем более в том месте я была лишь раз, и мне хотелось бы сходить туда снова.       — Ну… там рядом с…       — «Помидор»? — никаких других вариантов в то время у меня попросту не было в голове.       — Да, «Помидор», — наконец сказал Игнат.       Повисло краткое молчание.       — Пойдёшь? — спросил Игнат.       — Ну, не знаю…       После крайнего оживления по забавному поводу я пребывала во внезапной растерянности. Эта растерянность должна была проявить себя ещё раньше, если бы я не зацепилась так радостно и здорово для себя за идею «есть пиццу в «Помидоре» — это круто».       — Так, пойдёшь или нет? — начинал давить Игнат.       — Ну… да. Мне всё равно нечем себя занять перед волейболом, — добавила я поспешно, дабы сбавить значимость момента.       Я уже видела, как наяву: мы с Игнатом заходим в пиццерию, садимся за один из столиков… друг напротив друга. В «Помидоре» никого из посетителей больше нет, только мы вдвоём. Всё! Ни души! Вдвоём! Мы с Игнатом вдвоём! Приглушённый свет… играет расслабляющая музыка… романтическая обстановка. Мы сидим друг напротив друга, молчим. Неловко, — отвожу взгляд. Нам приносят меню. Игнат заказывает нам две пиццы. Тарататам, следующий отрывок-продолжение: Игнат отрезает кусочек пиццы, кладёт мне на тарелку... и, наклонившись к столу поближе, глядит в мои глаза… Первый поцелуй!.. (Ну, об этом мне тогда как-то не думалось, и так уже слишком, но почему бы и нет!!!))       От этого моего воображения мне захотелось провалиться сквозь землю. Но ведь для таких дум у меня был повод! От омерзения я внутренне потеряла сознание.       «О ужас! Зачем я согласилась?! Зачем?!»       Передо мной вновь возникло улыбающееся, смазливо-любезно-противное, странное, с этими неприятными мне родинками лицо Игната, накладывающего мне пиццу. ААААА. Вся эта ситуация вызывает у меня отвращение!       — Хорошо, — прервал мои мысли голос Игната из реальности.       Он, довольный, спокойно развернулся и уверенно пошёл по направлению из рекреации. Но я всё никак не могла оправиться от этого шока и осталась стоять на месте ещё несколько секунд.             ***       Вскоре я уже была дома. И, так как Дине я, конечно, ничего не сказала, мне нужно было срочно этим поделиться с мамой. Тем более я уже почти наверняка не собиралась идти и заранее терзалась душевно, как стоит правильно отказаться от такого рода предложения, внезапно, как птичье молоко, свалившегося на мою головушку.       Было заметно, что я очень счастлива. Ну слишком хорошее настроение! — поющая, кипящая буквально душа.       — Мама, меня Игнат позвал в пиццерию во вторник! Что мне делать?! — восторженно прошептала я, поймав маму в полутёмном коридоре, — мы с ней скрывали от слуха папы всякие такие любопытные девичьи вещи.       Мама загадочно улыбнулась.       И я в очередной раз представила себе это. Два двенадцатилетних подростка (две мелких шестиклашки) — парень и девушка (две тупых малолетки, как сказал бы мой старший брат) вместе идут в пиццерию. Ведь все, все подумают, что мы встречаемся! И что это — свидание.       «Блин! он рили позвал меня на свиданку?.. Правда?»       (Да, Света, так и есть. А то что ещё это может быть?!)       И я чувствую, что мои щёки жутко краснеют, и я начинаю стесняться.       — Не волнуйся! — мама мне подмигивает.       И мне так приятна одна только мысль обо всём этом! «Дурачок!» — улыбаюсь я.       Беря за руку, мама возвращает меня в мир реальный, когда я самым простым и чудесным образом воспаряю над своей серой повседневностью и практически улетаю в облака на небе. Она лишь видит свою дочь и уже прекрасно всё понимает, — на то она и моя мама!       — До вторника ещё есть время. Мы обязательно что-нибудь придумаем.       Это «мы» успокаивает меня.       — Но на будущее… ты должна сама выбирать, когда и куда, с кем пойдёшь, — настоятельно замечает мне мама. — А не так, что он тебя только позвал, а ты, рада-радёшенька, всё на свете позабыв, так сразу и побежала!       — Мам, он просто предложил! — тут же возмущаюсь я, прежде, чем она успевает договорить, — во вторник, потому что волейбол начинается в четыре, а…       — Ладно, ладно! — перебивает меня мама. — Просто знай!       И снова я блаженно прикрываю глаза, думая о вторнике. Но немного стыжусь этого — такой уж возраст — влюблена, но стесняешься признаться себе и другим в этом… Да и Игнат… Ой, стрёмненько!       ***       Никакого свидания не состоялось! Мы с Игнатом не встречаемся! Ничего подобного.       И вот, почему: буквально в понедельник, за день до назначенной даты, нам напрочь отменили волейбол. Всё. Ничего не будет.       Игнат смеялся, говоря об этом. Но я видела — смех ни каплей не скрыл его настоящего стыда и неловкости передо мной, его потрясения от облома. Всё вышло из него глупо и натужно; сам пошутил — сам посмеялся. Игнат пытался внушить мне, что обломалась я, что я повелась, поверила в розыгрыш, купилась… шутка, ахахах, смешно!..       Я не верю, что он мог бы и стал меня вот так глупо разыгрывать. Слишком сложно, муторно — и для чего? Ради Вари? — вздор полный, даже для неё такое — уже слишком. Тут со скуки, скорее. Тем более извечные, с самого пятого класса, стремления Игната ко мне, постоянные обращения и знаки внимания не могли мне лгать. Чувства сказали мне, что он сам был очень удивлён новостью об отмене. Перенести и позвать меня снова, настаивать он, вероятно, не решился. Или, может быть, это я так его оправдываю, а он всё же… да это уже и неважно!       Главное то, что теперь я решила. Допытываться, доискиваться, где там у Игната истинная правда и что он думает обо мне на самом деле, чего действительно хочет — да нужно ли это? Мне-то это зачем? Пусть сами там с Варей и разбираются! Странные оба!       Кто-то может подумать, что он просто злорадный, нехороший парень, да другие сверх того прибавят — лицемер и бездушный эгоцентрик. А я сама, если хотите, держусь вот какого мнения: просто кишка тонка. Не мой вариант.