что для вас красота?

сандэй мог бы сказать, что никого не боится; сандэй мог бы сказать, что никого не уважает. сандэй мог бы, но тогда бы он соврал себе. то, что он никого не боялся — правда, но когда мысль доходила, что ему придётся общаться с «тем странным красноволосым» — как его любезно назвала зарянка, — крылья неожиданно начинали подрагивать, пытаясь дотянуться до лица, чтобы закрыть глаза. интересный перфоманс. крайне. что же говоря об уважении? сандэй его не уважал. не потому что боялся, а потому что — опять же по словам сестрицы — странный красноволосый. они никогда не общались. то ли потому что времени не было, то ли потому что сандэй тщательно старался избежать этого «странного красноволосого» в доспехах.

но пересекались они, как бы то смешно не звучало, всегда в

театре.

сияет небо — свет сквозь оспу звёзд, как вспышка гнева, я в своём доме гость.

тот вечер ничем не отличался от других: зарянка исполняла свои лучшие номера на сцене, сандэй пил что-то терпкое и сладкое, что давало в голову не пузырьками и несварением желудка. кажется, что-то похожее на клубничный ром. кажется, сандэю после трёх стаканов было уже всё равно, потому что организм и память были заодно.

разбитой вазой я упал на пол,

как в старой сказке, я не знал, кто волк.

но что-то было не так. и сандэй до последнего не понимал, что это за «что-то». приходилось из раза в раз смотреть то на сцену, то на гостей, смеряя всех взглядом. вопрос остаётся открытым. возможно, алкоголь сделал своё дело и дал сандэю понять, что не всё, что происходит — правильно. сегодня что-то поменялось не в пользу рассудка. — господин сандэй, — точные размеренные шаги, бархатный и приятный голос. всё это где-то за спиной. стоило бы обернуться, чтобы обратить внимание на д о р о г о г о гостя. беда пришла. и вряд ли сандэй мог бы заверить, что ждал её вот сейчас. посреди длинного пустого коридора. по пути в собственный номер. сбежать? нет, он не глупец и не трус. продолжать идти? может быть. но нельзя стоять. нельзя, пока крылья выдают тот нервный смешок, что еле тихим и пьяным полувздохом срывается с губ. — позвольте задать вам вопрос. — зависит от того, смогу ли я на него ответить, — сандэй только сейчас понимает, что конкретно было не так: он всё выступление не видел этого господина. ни одного намёка на красную макушку. с одной стороны, он рад, что всё встало на свои места. с другой же, чёрт возьми, откуда он появился?! ещё и с этой просьбой про вопрос. приходится остановиться и устало потереть переносицу, выпрямившись.

и это было зря.

ощущение горячих губ на собственном затылке заставляет вздрогнуть, а крыльям прижаться к изгибам шеи, намекая, что так быть не должно. разумеется, так быть не должно, но почему сандэй не остановит это? не останавливает даже тогда, когда остаётся прижат грудной клеткой к стене. чёрт, возможно, сегодня не стоило надевать этот пиджак. сейчас он кажется лишним. — что для вас красота? — вопрос бьёт обухом. аргенти скользит ладонями от талии, предварительно сжав, чтобы показать, что следующие пути отступления только в его кровать, к бёдрам, впечатать пальцы в брюки, которые сейчас сандэю кажутся тоже лишними. но сам он — явно не лишний здесь. он может здесь находиться. он должен здесь находиться. это шоу для него. потому что длинные пальцы норовят расстегнуть ширинку, лезут под натянутую ткань и изучают очертания — хах, это вообще как вышло?! — вставшего члена. влажное бельё, протяжный стон и закинутая назад голова явно говорили о том, что кто-то из них на пределе собственных сил и возможностей.

я целую тело: синяки и вены,

плечи в веснушках и контур обкусанных губ.

кровать слишком мягкая. аргенти кажется, что он готов слизывать любой алкоголь с чужих губ. а может, и не только с губ, но не сегодня. сандэй под ним до очарования красив. от пиджака они избавились ещё в прихожей. аргенти спускается к шее, прихватывает губами чувствительные пёрышки, скользит языком по линии челюсти и прикусывает до кровавого следа. нет, не пачкает. помечает свою красоту. помечает обладателя глаз цвета полумесяца. обладателя очаровательных крыльев. аргенти спускает брюки, открывая для себя худые и бледные бёдра. слишком чистые. язык скользит по члену через бельё, обхватывает губами очертания головки и давит всей длиной, чтобы оставить не только естественную смазку, но и собственную слюну. — господин, — сандэй крайне покорен. непривычно. но цепляется пальцами за длинные красные пряди, пропускает их между пальцев и судорожно выдыхает, толкаясь бёдрами вверх, к губам, к влаге, к желанию погрузиться во влажную полость. чтобы этот господин исполнил его желания. хотя сейчас доминирует лишь одно желание: слиться воедино с этим человеком. — вы нашли ответ на мой вопрос? — аргенти усмехается, расплывается в улыбке и отстраняется от бёдер, заглядывая в глаза. он знал, что сандэй так быстро не справится. он знал, что сможет растянуть удовольствие. — ежели нет, то попрошу меня не отвлекать. аргенти получает немое недовольство, тянется к смазке в прикроватной тумбочке и стягивает бельё сандэя. сплошное удовольствие. он из раза в раз получает разряды тока по собственной спине, когда глядит на того, кто под ним. до одури возбуждает. пальцы скользят между ягодиц, пока губы находят своё пристанище на внутренней части бедра: кусают, терзают, целуют, вылизывают. сандэй откровенно скулит и выгибается в пояснице, пока пытается расстегнуть собственную рубашку. выходит не с первого раза, но он её снимает, приподнявшись и тут же упав, когда кольцо мышц почувствовало холод лубриканта в контрасте с горячими пальцами. они растягивают слишком настойчиво: аргенти явно двигает лишь запястьем, плавными движениями касается внутри и разводит ножницами. заставляет сандэя хныкать и ёрзать. кажется, этот господин продумал и это: свободная ладонь сжимает талию до синяков, фиксируя на месте и намекая, что никто и никуда не уползёт, даже если очень захочет. — не оттягивайте, пожалуйста, — сандэй касается пальцами острого плеча, тянет на себя, заставляя подняться и заглядывает в глаза. он знает, что этот господин будет делать так, как захочет, потому что не было ответа на вопрос. а думать совершенно не выходило. кто, вообще, думает, когда его телом так хорошо руководят и контролируют каждое движение? это же невозможно. и несправедливо. аргенти вновь усмехается, справляется с пуговицами на своей рубашке, отправляет её подальше и спускает брюки вместе с бельём, тут же вставшим членом притираясь между ягодиц и дразня головкой слегка растянутый и покрасневший вход. — вы же знаете ответ, дражайший, — прищур хитрый, за ним следует размеренный толчок в горячее нутро. сандэй вскрикивает, крылья накрывают красные щёки, а аргенти — чужие желанные губы, вовлекая во влажный, пошлый и совершенно импульсивный поцелуй. жадные укусы, движения языка, что вылизывают полость. это не поцелуй. это желание изучить каждый миллиметр чужого тела. великолепного тела. — вы? красота — это вы? — сандэй срывается на громкий крик, потому что толчки внутри становятся грубыми и несдержанными. рваными. аргенти не берёт один темп. он наказывает за неправильный ответ. и попадет так, как надо. так, что сандэй сжимает член, слышит хлюпанье внутри и скулит, ведь собственный член до болезненного тянет и дёргается, пульсируя. естественная смазка с головки стекает на живот, пачкает, возбуждает лишь сильнее. — подумайте ещё. не спешите, золотой, у нас ещё много времени впереди, — аргенти придавливает собственным телом чужое, двигает бёдрами слишком резко. не жалеет. он знает, что сандэю нравится, иначе тот так не дрожал, иначе так красиво не стонал протяжное «господин», иначе бы не царапал плечи и не выгибался в спине так, что его член прижимался к торсу аргенти, желая тоже получить больше внимания. больше, кажется, сейчас и не нужно. сандэй не знает, что правит им в этот мир, но сейчас он даже мысли чужие прочитать не может, чтобы узнать ответ: то ли возбуждение, то ли опьянение, то ли потеря концентрации тому виной. не особо важно. — ваше тело восхитительно, господин сандэй, — аргенти толкается глубже, выбирает угол, чтобы попадать по простате, но тут же замирает, оставаясь внутри. влажные стенки слишком сильно сжимают, обволакивают член полностью, а с чужих губ слышатся всхлипыванья, которые возбуждали не меньше. сандэй хватает ртом воздух, дрожит, втягивает живот, оголяя рёбра, и жмурится, стараясь дышать. не выходит. — впрочем, как и вы сам, знаете. ещё один толчок. сандэй кусает губы, потому что зубы аргенти смыкаются рядом с основанием крыла. слишком чувствительная зона, так тот ещё и двигаться начинает. хочется потеряться в кровати, но аргенти, кажется, хочет добить, накрывая ладонью член сандэя собственной тяжёлой ладонью и двигая ей в такт толчкам. слишком быстро. и, кажется, именно сейчас приходит осознание. сейчас, когда сандэй на грани оргазма, когда сводит бёдра и низ живота приятной и болезненной истомой. — я знаю ответ, господин, — сандэй вскрикивает, аргенти губ от шеи не отрывает, но выжидает. выжидает, чтобы вылизать под челюстью и сменить темп: глубоко, грубо, спустившись зубами к соскам и кусая те так, что следы останутся на месяц, если не меньше. — красота — это я? аргенти остаётся доволен ответом: оставляет звонкий шлепок на чужой ягодице, заставляя сандэя столь резким движением кончить и несдержанно застонать. он громко вскрикивает, царапает до болезненного чужие плечи и прикрывает ладонями красное лицо, понимая, как он выглядит сейчас со стороны. — это красота для меня. а что для вас? — аргенти хитро щурится, но решает больше не издеваться. ещё пара уверенных толчков и он обильно кончает в горячее нутро, тут же наваливаясь сверху. — хороший мальчик, милый сандэй, вы крайне хороший мальчик. не прячьтесь. сандэй всё же открывает лицо. кажется, у аргенти явно есть какое-то влияние на людей. иначе он понять не может, почему его так хочется слушать. в чём причина? сейчас об этом думать не хочется, потому что оргазм — стоит признать, что крайне желанный и восхитительный — накатывает усталостью. тем более, когда сверху его так хорошо придавливают, вылизывают и покусывают ухо. аргенти похож на щенка.

я запомнил сон, где мы вдвоём пытали день, морили ночь,

пускали кровь своей мечте — она не сохла на ноже.

утром вставать всегда тяжело. сандэй еле отрывает себя от постели, тут же не находя господина в своей постели. думается, что сбежал. что же. это был хороший опыт. жаль, что не удалось не поблагодарить за крайне славную ночь. сандэй скользит ладонью к собственным ягодицам под одеяло. надо же оценить масштабы беды. встав, постель оказывается сухая и не запачканное. а вот бельё на нём, которое он, между прочим, снял ещё ночью оказываются на нём, так ещё и влажное. приснилось? не может быть. первым же делом он подходит к зеркалу: ни одной метки, ни одного следа этой ночи. это даже крайне печалит. неужели настолько реально? в какой момент он заснул? почему именно аргенти? взгляд падает на прикроватную тумбочку. приоткрытую. затем на пол. две рубашки, одна из которых точно не его. её же и приходится поднять, прижать к лицу и тут же смутиться. одеколон. до одури знакомый одеколон. но почему ни следа? почему он был так возбуждён? слишком много вопросов. если это сон, то рубашки не должно было остаться. из мыслей вырывает и приводит к смущению звук из ванной. кто соизволил явиться в его номер? во сне они точно были в чужом. тогда в номере всё было обставлено так, как нравится этому господину, да и смазками сандэй не пользуется. — м? доброе утро, господин полумесяц, — картина маслом: аргенти, вышедший из душа, этот дурацкий пучок на его голове, выбившиеся пряди и он сам. им предстоят долгие разговоры, но пока сандэй отворачивается, пряча смущённое лицо в ткани рубашки. так, какова была истина на самом деле? — так, что для вас красота?

теперь не мил мне блеск янтарных глаз —

со мной быть просто, но не в этот раз.