Враг по соседству

Напряжение было настолько ощутимым, что, казалось, можно было провести по воздуху ладонью, и на ней скопится налёт ярко-красного цвета. Да, именно ярко-красный. Как щёки Дазая. Как щёки Достоевского. А ещё осязаемое напряжение по текстуре напоминает горячее желе, которое бултыхается от любого слабого касания. Буль-буль. Вот так бултыхаются сейчас мозги двух, вроде бы, гениев, которые будто впервые оказались в крепких объятиях возбуждения. Осаму чувствует, как под его ладонью в груди Фёдора проносится целый вихрь. Сердце бьётся так бешено сильно, что Дазаю кажется, оно сейчас выпрыгнет и заодно пробьёт его руку. Но руку он не убирает. По крайней мере, не полностью. Он медленно ведёт её в сторону, улыбаясь от понимания, что это сделало ситуацию хуже, опускается ниже, прямо по линиям ощущаемых даже через футболку рёбер, пока его не останавливает другая рука. Сжимает бережно, но крепко. Дрожащие пальцы выдают факт того, что Достоевский вот-вот сдастся и самостоятельно поведёт ладонью Осаму по другим, более интересным местам. Но Достоевский держится. Выдержки ему не занимать, это уж точно. Но Дазай никогда не мог похвастаться терпением. Ни когда внушал себе, что стоит чуть-чуть потерпеть и не брать лезвие, ни когда выслушивал обещания матери, что скоро она обязательно перестанет пить и оклемается, ни когда рисовал своих одноклассников в виде животных во время скучного урока, ни сейчас тем более в Осаму не было желания просто сидеть и ждать, когда всё образумится, когда всё пройдёт, когда наступит подходящий момент. Он может терпеть, долго, мучительно, но не вечно. И сейчас временные рамки обрезаны совсем сильно, и Дазай не знает, сколько ещё продержится, смотря в мутные лиловые глаза напротив. Да нисколько он не продержится. Осаму тянется выше, пока его руку всё ещё держат, пусть и не так уверенно, утыкается курносым носом в худую шею, щекочет мягкими прядями щёки, горячо дышит на холодную кожу. Этот контраст, эти ощущения, это знакомое чувство, нарастающее где-то под животом — всё для Фёдора в это мгновение кажется его личной погибелью. Прямо здесь и сейчас он умрёт, схлопнется, и от него не останется ни секундного света, ни пыли. Он растворится, исчезнет в горячих руках Дазая. И в голове только Дазай. Осаму-Осаму-Осаму стоит на репите, повторяется из раза в раз, оглушает, туманит разум, приближает и так близкую кончину. И с губ это проклятое «Осаму» тоже слетает. — Осаму... — Полувздох повисает в воздухе, произнесённый с таким придыханием, с таким количеством сдерживаемых эмоций, что звучит отчаяннее самых отчаянных молитв. Кажется, вместо обращений к Господу у Достоевского теперь обращения к его Осаму. Дазай медленно выдыхает прямо в чувствительную шею, пытаясь всем своим существом прочувствовать это одно-единственное, такое молебное слово. Его вторая рука касается впалой щеки, он медленно поглаживает выступающие скулы большим пальцем и осторожно поворачивает голову Фёдора на себя. — Я ещё ничего не сделал, — Голос Осаму словно играет с оставшимися нотками самообладания у Достоевского и заметно выигрывает. Боже, Фёдор сходит с ума от этого бархатного, со слабой хрипотцой голоса... — Вот и не делай ничего... — Достоевский не может осилить затуманенного взгляда карих глаз, не может выдержать прикосновения к лицу и щекочущее дыхание в области шеи. Раз он не справляется уже сейчас, то заходить дальше совсем страшно. Дазай что-то недовольно мычит, касаясь губами подбородка Фёдора. На нём ощущается совсем незаметная щетина, и Осаму на это лишь улыбается, лишний раз убеждаясь, что Достоевский всё-таки реальный человек, а не хрупкая фарфоровая кукла. — Почему? — Действительно, почему? Дазай совсем не понимает, как Фёдор может сохранять в этой ситуации остатки адекватности и пытаться как-то отказаться от того, что они оба, очевидно, хотят, — Боишься? Не бойся. Достоевский закатывает глаза, тыча Осаму в слишком умную голову, и цокает языком. Как, оказывается, всё просто. — Спасибо, кэп, что бы я без тебя делал, — Фёдор подставляет своё лицо под бесконечные поцелуи, но всё ещё не позволяет рукам Дазая нагло исследовать своё тело, — Нет, серьёзно, Осаму, как ты это представляешь? Вчера я думал, что всё это безнадёжно, и я продолжу гнить в одиночестве, час назад мы начали отношения, а сейчас мы просто переспим? — Ну... Да? — Дазай искренне не понимает, в чём дело. Уж извините, но то, что они начали встречаться только сегодня, совсем не аргумент. Он, вообще-то, лелеял Достоевского уже ого-го сколько, и Достоевский наверняка лелеял его столько же, если не больше! Фёдор мысленно шлёпает себя по лбу. Боже, Осаму, такой гениальный мудак, иногда бывает настолько тупым, что ничего, кроме стыда, от его высказываний не испытываешь. — Это мои первые отношения, Осаму. Ну, первые осознанные отношения, — Достоевский старается говорить твёрдо и серьёзно, но заметная нотка искренности просачивается в его голосе, а отведённые глаза являются очевидным признаком неловкости, — Я хочу, чтобы всё было, ну, правильно, что ли. Я не сопливый романтик, и мне абсолютно не нужны многочисленные ухаживания, чтобы я убедился, что ты тот самый обещанный мне принц на белом коне, но... Я бы хотел хотя бы одного свидания. Ну, если так можно сказать. Просто посидим, обговорим всевозможные вопросы друг к другу, разберёмся, в каком направлении двигаться, что делать, где жить, в конце-концов, потому что я не думаю, что мы продолжим существовать на две квартиры. Это всё так трудно и так много, но я хочу разобраться в этом до того, как мы займёмся чем-то серьёзнее, чем объятия и поцелуи. Дазай, кажется, перестал дышать. Он внимательно смотрел на Фёдора, пытаясь уловить его постоянно ускользающий взгляд, и стал медленно отстраняться. Боже-боже, какой он придурок! Конечно же, Достоевский ведь не очередная игрушка на ночь, которую тут же нужно трахнуть, а потом поскорее от неё отделаться. Фёдор для Осаму его... ненаглядный. Парень, если всё-таки выражаться простыми словами. Человек, которого Дазай по-настоящему любит, а не просто хочет переспать с ним разок. Здесь спешка совсем ни к чему, на самом деле. И только сейчас Осаму понимает, что он хочет просто наслаждаться Достоевским, временем с ним, разговорами, объятиями и поцелуями. А секс может подождать, верно? — Да, — Тихо прошептал Дазай с улыбкой на губах, вновь падая на Фёдора, но в этот раз куда нежнее, — Да, ты прав. Извини, не хотел выглядеть, как озабоченный. Но... Мы ведь вернёмся к этому разговору? Позже. Достоевский тихо вздыхает и недовольно закатывает глаза, чувствуя весь немаленький вес Осаму на себе, но на деле не испытывает ничего, кроме нежного озорства. Он тычит Дазая в макушку, довольствуясь тихими жалобами, и всё-таки кивает. — Позже — обязательно. А пока готовь мне лучшее свидание, ненаглядный. — Откуда же я знаю, какое для тебя лучшее свидание? Ты говорил, что не хочешь дорогих ресторанов, много цветов и даже «Дом 2»! — А ты подумай. Разве для гения и невероятного романтика Дазая Осаму такая лёгкая задачка, как обычное свидание для обычного Фёдора Достоевского, слишком недосягаема? — В голосе Фёдора звучали привычные издевательские нотки. О, он точно знал, что делает. Дазай фыркает, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть в наглые лиловые глаза, но на деле его взгляд сосредоточен на губах Достоевского. Он довольно усмехается и, спускаясь ниже, опасно шепчет: — Для меня нет ничего недосягаемого. Я сделаю тебе самое невероятное свидание, — И, не желая слышать возражений, Осаму накрывает губы Фёдора своими. Этот поцелуй стал немым обещанием: Дазай сделает всё идеально.

***

Возбуждение, которое, слава Богу, не было наколено до предела, спало достаточно быстро. Теперь Дазай спокойно, без какой-либо двусмысленности лежал на Достоевском, задумчиво поглаживая пальцем его щёку. — Знаешь, нам нужна ещё ночёвка, — Тихо, но уверенно заявил он, поднимая на Фёдора довольно сияющие глаза. — Зачем? Я и так у тебя сплю, без повода. Осаму посмеялся, спадая с Достоевского, чтобы улечься на боку и обрести более удобный ракурс на своего парня. — А я хочу повод. Смотри, у нас была ночёвка, когда мы были, грубо говоря, врагами, у нас была ночёвка, когда мы стали друзьями, а теперь нам нужна ночёвка, где мы... — Партнёры, — Фёдор не дал Дазаю договорить, поняв всё с первых слов. Действительно, звучит разумно. Да и кто он такой, чтобы отказывать Осаму в таком удовольствии, верно? Осаму быстро закивал, словно ребёнок, которого мама спросила, действительно ли он хочет дорогущую игрушку. Он, кончено, понимает, что больше в ночёвках, вроде, смысла нет, ведь Достоевский может вполне без причины ночевать у него, а он у Достоевского, но хочется достойно завершить их официально самую долгую и странную «традицию»! Фёдор закатил глаза, поражаясь тому, каким Дазай иногда бывает ребёнком, но всё же слабо улыбнулся. Он не против побаловать Осаму, да и сам будет только рад лишний раз провести с ним время. — Тогда нужно сделать всё по красоте, — Слишком серьёзно заявляет Достоевский, поднимаясь с дивана, — Купим вкусностей, включим глупый фильм, построим дом из подушек, а потом будем рассказывать страшные истории. Кто первый заснёт, тому зубной пастой на лице порисуем. Ну, как? Глаза Дазая, казалось, стали сиять ярче огранённого алмаза, и, будь у него хвост, он бы им сейчас точно завилял. С довольный улыбкой он крепко-крепко обнял Фёдора, даже умудрившись поднять его на пару миллиметров от земли. — Ты ж мой хороший! Никогда бы не подумал, что ты, великий и ужасный Фёдор, захочешь строить дом из подушек и смотреть глупые фильмы. Серьёзно, наши прошлые ночёвки ни на что подобное даже не претендовали! — Знаешь ли, я не робот, который только читает и в шахматы играет. Мне нравятся дома из подушек. Мы с Полиной их часто делали, когда совсем маленькими были. Получалось, конечно, не идеально, но ты-то, я надеюсь, хороший строитель, м? — Достоевский ущипнул Осаму за нос и поплёлся в коридор, готовясь к выходу в холодный мир. Дазай что-то лепетал в ответ, удивлялся, что Фёдор, оказывается, любитель подушечных домов, и уже делился своим планом по постройке их дома. Достоевский всё внимательно слушал, время от времени кивая, и закутывал Осаму в шарф. Шарф, который именно он отдал непутёвому Дазаю, кажется, совсем недавно, но за это время столько всего произошло. Даже не верится. Ещё не верится в то, что теперь они могут идти за руку. Осаму буквально схватил Фёдора и чуть ли не насильно запихал его ладонь в свой карман, а потом сплёл их пальцы. Это вроде бы такой банальный жест, другим парочкам даже прятать это не нужно, но именно между ними это ощущается в сто раз интимнее. Они были ненавистными врагами чуть больше полугода назад, а сейчас они идут за руку, целуются и даже собираются в скором времени устроить настоящее свидание. От этого всего Достоевскому даже плохо становится, ведь это словно слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но Осаму настоящий, тёплый, живой, трётся плечом о плечо и щебечет милости на ухо. Достоевский не привык, Достоевский не может понять, что делать и чувствовать. Но Достоевскому так нравится любить.

***

Кажется, Дазаю очень нравится быть идиотом. Он довольно сидит в тележке, свесив длинные ноги, и постоянно посмеивается, когда Фёдор старается избегать людей. — Да не переживай ты, мы с Саней сто раз так по торговым центрам катались, — Осаму очень старается подбодрить мило смущающегося от излишнего внимания Достоевского, но не может скрыть довольной улыбки. — Я и Саня, конечно, максимально похожие люди, — Фёдор вздыхает, отводя от радостного лица Дазая взгляд, потому что если он ещё секунду на него посмотрит, то, возможно, перестанет жаловаться, — Просто скажи уже, в какой именно нам нужно отдел. В магазинах нет отдела «вкусняшки для ночёвки с парн... соседом». Осаму тихо смеётся, пока не получает щелбан по кудрявой макушки, заставивший его замолчать. Он молча раздумывает, что же именно ему хочется видеть на ночёвке со своим парнем (а не соседом, вообще-то!), и понимает, что почти не знает, что любит Достоевский. Пока что его познания оканчиваются на том, что Фёдор ест горький шоколад и пьёт лимонад с барбарисом, от которого его, на удивление, не затошнило, но ведь этим на ночёвке не наешься. — Я, в целом, почти всё ем. А ты что хочешь? — Дазай полон решимости заставить Достоевского разложить по полочкам все его предпочтения во вкусностях. В добром ключе, конечно. Фёдор даже останавливается, чтобы как следует подумать над этим вопросом. А что он вообще хочет? Достоевский бегло оглядывает полки, пестрящие яркими упаковками, и неловко жмёт плечами. — Не знаю. Я с детства не привык баловать себя всем этим. У нас были только банки варенья, сгущёнка и пастила. И иногда мама с работы приносила конфеты, которые им там начальство на какие-то праздники дарило. Осаму чуть откидывает голову назад, чтобы словить спокойный взгляд Фёдора, и по-детски надувает губу, сложив брови домиком. Информация, сказанная Достоевским, его не удовлетворила совсем, поэтому он решает во что бы то ни стало накормить Фёдора всем самым вредным и вкусным. — А я вот в детстве очень сладкоежкой был! — Отвлекая Достоевского разговорами, Дазай начинает собирать в тележку всё, что ему только увидится, — В Японии почти во все десерты бобовую пасту добавляли, у вас в России как-то пооригинальнее... Те же моти например! Я в первый день, когда только приехал и ещё в Петербурге был, купил там какие-то моти, они вообще не такие, прикинь? Мандзю тоже с бобовой пастой были тоже что-то типа моти, грубо говоря. Но я любил ёкан! Это вот как ваша пастила, тебе бы, наверное, понравилось. Дораяки мне мать часто готовила на завтрак, это как, мм, блинчики с начинкой. Вот как эти, — Дазай схватил коробку с толстыми оладушками со вкусом сгущёнки и тоже кинул себе в ноги. Фёдор, конечно, сразу понял задумку Осаму, но вмешиваться не стал. Что уж греха таить, ему нравится, когда Дазай рассказывает что-то, особенно про свою жизнь в Японии. Это заставляет Достоевского задумываться, а как ему вообще здесь, в совершенно другой стране, с другим менталитетом, культурой и даже, господи, едой. Он ведь никогда особо не интересовался, а сейчас выдался хороший момент. — Ты скучаешь? — Вопрос получился не особо конкретным, но Фёдор уверен что Осаму поймёт. Осаму всегда понимает. И пусть Дазай действительно понял, на корректный ответ ему потребовалось некоторое время. Он задумчиво смотрел куда-то в свои ноги, и, когда всё-таки придумал, как красиво ответить, задрал голову, встречаясь с заинтересованными глазами Достоевского. — В большей степени да. Не в том плане, что я готов прямо-таки ринуться назад, но иногда мне снится Япония, — Осаму слабо улыбнулся и мотнул головой, намекая катить тележку вперёд, — Мне там нравится. Природа, культура, атмосфера, архитектура, особенно еда — по всему этому скучаю. Но с людьми там достаточно сложно. У меня мало друзей было, и интересы практически не совпадали. Да и главной причиной моего переезда всё-таки было желание с концами отрезать себя от прошлой жизни, и у меня это получилось. Ты спросишь: «Осаму, а ты бы туда вернулся?», а я отвечу, что да, я бы был не против вернуться. Там мой дом, как бы сильно я ни хотел от этого дома сбежать. Но, честно, я бы вернулся максимум как на курорт. Тебя бы свозил, ха. В общем, да, я скучаю, да, я бы хотел пожить там некоторое время, посмотреть, что изменилось, но я никогда не пожалею, что в один день, пока я рассматривал карту, мой глаз зацепился за Россию. Как бы я тогда узнал, что у меня стоит на русских угрюмых брюнетиков, мм? Дазай вновь запрокидывает голову, желая посмотреть на реакцию Фёдора, но его лоб сталкивает с жёсткой ладонью. Достоевский смеётся, пока Осаму тихо бубнит себе под нос жалобы, и даже нежно похлопывает его по макушке в качестве извинений. — Но я не угрюмый, — Специально чересчур угрюмо заявляет Фёдор. — А у меня на тебя не встаёт, — Дазай кокетливо подмигивает, кое-как вылезая из тележки, чтобы они наконец пошли на кассу, — И мы оба знаем, что оба врём. Достоевский сначала хочет перечить, заявить, что, вообще-то, они совершенно не врут, но в голове вырисовывается сегодняшняя недавняя ситуация. И да, у Осаму очевидно встаёт на Фёдора. А Фёдор, очевидно угрюмый, но это не особо важно, когда ты пытаешься сопротивляться с ярким румянцем на щеках. Продавщица, очевидно, не ведущая о взаимоотношениях двух студентов, которые накупили всякой химической херни, спокойно всё пробила, и они наконец смогли выйти из душного магазина в приятный холод. Погода действительно стояла приятная. Спокойная, без ветров или снегопада, лишь лёгкий холодок пощипывал щёки, но это можно перетерпеть, если зарыться носом в мягкий шарф. — Знаешь, надо как-нибудь найти поблизости азиатский ресторанчик и сводить тебя туда, — Заявляет Дазай, улыбаясь обветренными губами. Видимо, эта идея ему слишком нравится, — Может даже на наше первое свидание? — Нет-нет, прости, я не готов после своего первого в жизни свидания просидеть на туалете, — Достоевский улыбается, очевидно, не имея ничего против. Он просто хочет, чтобы их самое первое свидание прошло в более... приземлённом виде, — Но как-нибудь обязательно сходим. Осаму смеётся и, конечно, знает причину отказа, но всё равно не может не надуться, тыкая Фёдора в щёку. — Кто бы говорил. Ты русскую еду видел вообще? Мясо в желе, салат, заправленный то квасом, то кефиром, то вообще обычной газированной водой... Меня Саня угощал с квасом, я потом всю ночь дристал. Хотя я не уверен, что другие вариации понравятся мне больше. Ты, кстати, какую любишь? — Не придуривайся, ты знаешь, как окрошка называется, — Достоевский закатывает глаза, но не может не улыбнуться, потому что темы про окрошку всегда забавляли Дазая, а, значит, и его, — Никакую я не люблю. Отец у меня на кефире ел, родная мать на квасе, Марина, вроде, тоже на квасе. Полина вместе со мной этот ужас в огород сливала, пока никто не видел. Но тебя я заставлю попробовать все виды и составить список. — Эй, тебе ещё нужен мой рот! Фёдор смеётся, когда Осаму внезапно дуется из-за такой безобидной шутки, и, убедившись, что рядом никого нет, чмокает его в губы. Дазай не успевает ничего понять, как Достоевский уже отстраняется, но оставлять всё так не хочет, поэтому, обняв худые плечи, скрытые толстой курткой, он затягивает Фёдора в другой поцелуй. Наверное, пакетам с продуктами нужно подождать, ведь эти двое точно задержатся на улице на пару лишних минут.

***

Так как у Дазая был только один плед и только две подушки, Фёдор пришлось тащить из своей квартиры всё содержимое своей кровати. Три подушки, два одеяла, один плед, несколько простыней и пододеяльников. Осаму даже опешил от такого количества, но сразу после понял, что это им только на руку, так что сразу начал говорить, какой же Феденька молодец, раз готов стольким пожертвовать ради домика. Одно одеяло, зимнее, как его назвал Достоевский, они постелили на диван, чтобы было помягче лежать, туда же закидали маленькие подушки, на которых можно и слюни пустить. Подушки побольше Фёдор поставил по сторонам и, чтобы они не упали, обвязал их менее тёплым одеялом, пододеяльниками и пледом Дазая. Над этими подушками Осаму постелил второй плед, изображая крышу, а перед «входом» навесил простынь, словно это была дверь в их уютное жилище. Когда внешне домик стал выглядеть достаточно презентабельно, Дазай взял на себя ответственность заняться его внутренностями. Расставил внутри парочку своих глупых светильников (к которым добавился светильник-кот Фёдора), поставил ноутбук и кинул туда все вкусности, которые они накупили. Осаму, довольный проделанной работой, разлёгся там и потянулся за Достоевским, который тут же уткнулся в какую-то из подушек. — Что посмотрим? — Фёдор пододвинулся ближе, чтобы удобнее смотреть в маленький экран ноутбука. Хотя, будем честны, он просто посильнее прижался к Дазаю. — «Человеческую многоножку»? Осаму широко улыбнулся, и на пару секунд в комнате повисла тишина. В ту же секунду по его плечу прошлась ступня. — Ты чего пинаешься, деспот?! — Дазай трагично заваливается на бок, словно его плечо не просто легонько пнули, а прострелили насквозь. — Потому что ты херню предлагаешь. Тут каждый будет деспотом. — «Многоножка» — классика кинематографа! Лучше только «Пила», но там слишком много частей, — Осаму провёл рукой в воздухе, мол «не будем запариваться над этим», — И вот как будто ты можешь предложить что-то получше. Заплачу тебе тысячу рублей, если ты назовёшь более культовый фильм! Фёдор скептически поднимает бровь, понимая, что Дазай слишком очевидно придуривается, но решает не открыто унижать его вкус в фильмах, а хотя бы попытаться преподнести эту информацию вежливее. — «Титаник», «Побег из Шоушенка», «Терминатор» все части, «Матрица», твой любимый «Бойцовский клуб»... — Достоевский деловито загибал пальцы, заметив, как Осаму заулыбался на последнем названии, — который мы смотреть не будем, потому что меня уже тошнит от Тайлера Дердена и этих его «Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу», — Дазай тут же надулся, и Фёдор не мог не усмехнуться, — Ну, это как минимум то, что я помню и что смотрел несколько раз. Хотя, знаешь, может тебя на российский кинематограф подсадить? Осаму слабо высовывает язык, явно не обрадованный предложением Достоевского. Российский кинематограф? Что там может быть? Мафия в виде бабулек, у которых из оружия очень жирные пирожки и шлёпка (или хлопалка? Дазай не помнит) от мух? Или что-то про медведей, которые сбегают из цирка домой в Сибирь и строят там целую цивилизацию? Брр, даже думать страшно! — Было бы неплохо если бы ты подсадил меня на свой огромный... — Осаму прыскает со смеху, не в силах даже договорить эту ересь, особенно учитывая потемневший взгляд Фёдора, убийственно целившийся прямо в лоб Дазая. Убить, что ли, своими неземными глазами хочет? — Да-да, извини, никаких отвратительных шуток на столь культурном светском вечере. Кстати, а у тебя реально, ну, какой? Я слышал, у вас, русских, по сравнению с азиатами чуть ли не богатыри в штанах... Ну у Сани да, у Сани там прямо-таки анаконда, но он сам по себе гигант, а ты, пфф! Тем более я в Японии очень даже не вписывался в рамки стереотипов, так что могу гордиться и смею думать, что ты меня совсем не испугаешь! Не успевает Дазай вдоволь насладиться своим гениальным монологом, его смех прерывает тяжеленная подушка. Подушка это, кстати, была одной из основных частей каркаса их домика, так что, как только Фёдор всеми усилиями смог кинуть её в наглое лицо Осаму, на них двоих тут же упал плед. Дазай, встревоженный таким резким исчезновением света, схватил первую попавшуюся подушку и не глядя полетел на Достоевского, предвкушая сладкий вкус мести. Однако ж судьба решила унизить его до конца, и его целью стал увы не Фёдор, а холодный пол, на который Осаму покатился, при этом потянув за собой чуть ли не всё строение, так бережно закладываемое пятнадцать минут назад. Под громкий мат и не менее громкие жалобы на то, что Дазай совсем из ума выжил, спустя пять минут все материалы, из которых состоял благородный дворец, были аккуратно сложены. Осаму задумчиво чесал затылок, не соображая, как из-за одного лишь словца, одного, так сказать, взмаха крыла бабочки, разрушилось такое величественное строение! И самым обидным было то, что он даже не успел заставить Достоевского посмотреть «Человеческую многоножку», а Достоевский, в свою очередь, не успел заставить его посмотреть какой-то другой, более страшный русский хоррор. — Да уж... — Заявляет Дазай, внимательно наблюдая за тем, как Попуск старается протиснуть свой пушистый зад между поваленными друг на друга подушками, — Что ж, таким мы больше заниматься не будем. Может, сделаем что-нибудь привычное? — Единственное, что мы делали на предыдущих ночёвках, это играли в шахматы и готовили. Шахматы я не хочу, у меня болят мозги... Осаму растянулся в хитрой улыбке и внезапно просунул свои шаловливые пальцы прямо под волосы Фёдора, «массируя» его скальп. Волосы у Достоевского жёсткие, бо́льшую часть времени не особо старательно вымытые дешёвым шампунем, с секущимися кончиками, которые он подстригает сам уже несколько лет, причём не совсем аккуратно. Одна из прядей, кажется, никак не хочет быть с другими, и постоянно свисает на лоб, шатаясь между глаз. Кажется, Фёдор так ходит всю жизнь, и Дазай вполне к этому привык, хотя, если быть честным, он пару раз представлял, как будет выглядеть его ненаглядный, если эту прядку ему заколоть заколкой. Остальная длина, временами достающая до самых плеч, то вновь безжалостно срезанная, и в том, и в том своём состоянии неровная и неаккуратная, как ты её ни укладывай. Ближе к лицу Достоевский, видимо, постоянно ленится, потому что у скул пряди куда длиннее, чем на затылке, и это выглядит очень забавно, особенно когда Фёдор чуть ли не вслух жалуется, как ему это всё надоело, и завязывает мешающие волосы в небольшой хвостик. Осаму совсем забывается и начинает наматывать одну из прядок Достоевского на палец, любуясь тому, как глубокий чёрный на цвету переливается тёмно-тёмно-синим. Подобный цвет Дазай ежедневно видел в Японии, ведь почти у всех азиатов волосы ужасно жёсткие и тёмные, и он всегда радовался, что ему повезло больше, но вот волосы Фёдора ему очень нравятся. Осаму приближается, внюхивается в намотанную на палец прядь, и улыбается, чувствуя привычный, ставший куда более терпимым запах ментола и того самого дешёвого шампуня. Достоевский заметно дёргается, но не высказывает претензий, наоборот, принимает идею Дазая во внимание и уже сам лезет в его запутанные кудри. Он чуть тянет, нежно издевается и всё-таки заправляет выбившиеся прядки за ухо, любуясь своим творением. — Тебе так больше идёт. Я это вроде говорил когда-то? — Воспоминание о подобном моменте скребётся где-то на затворках разума, но Фёдор никак не может вспомнить, когда такая ситуация случалась. — Мм... Кажется, нет. Но ты уже делал так, молча, когда мы сидели в подъезде под Новый год, — Осаму смеётся и от вида смущённого воспоминаниями Достоевского, и от этих же воспоминаний, выстреливших и ему в голову, — Ты тогда ещё говорил что-то вроде, что «будь ты девушкой» ты бы делал со мной то, сё и это. Что, всё ещё хочешь пол сменить только чтобы поцеловать меня? Дазай улыбается, и в его глазах довольно пляшет маленький дьяволёнок, когда он нагло приближается, тычится кончиком носа в кончик носа Фёдора, дышит прямо ему в губы, смотрит в зрачки, но больше ничего себе не позволяет. Достоевский глубоко вздыхает, слишком резко выдыхает через ноздри, чуть не спугнув Осаму, и безжалостно кусает его нижнюю губу. Вскрик, дрожь, жалобный бубнёж под нос и разбитое сердце длились недолго, ведь Фёдор тут же слизал капельку крови, вызванную его жестокими действиями, и душа Дазая довольно запорхала. — Ты так и не сказал, будем ли мы готовить, — С нескрываемым упрёком выдвинул Достоевский, стукая Осаму по лбу за чрезмерную тактильность, — Я голоден. — У нас вон, целый магазин, — Дазай кивнул в сторону кучи из чипсов, лимонадов и сладостей. — Тут ничего нормального. Сгоняй ко мне в квартиру, там в морозилке домашние пельмени, их наварим. Давай быстрее, в темпе вальса.

***

Думаю, стоит попросить у читателей искреннего прощения, ведь полный процесс готовки пельменей я не то чтобы горю желанием описывать. Скажу лишь кратко: всё прошло без особых происшествий, если не считать того, что один из пельменей решил нагло выскочить из тарелки Достоевского и попасть в лапы двух совершенно не голодных, но притворяющихся котов. — Что ты в телефоне сидишь? Дожуй нормально, — Жаловался Фёдор, уже давно доевший свою порцию, видя, что Дазай еле-еле попадает пельменем в рот, потому что уж больно чем-то занят. — Смотри, что нашёл! — Осаму ткнул в лицо Достоевского экран, на котором было открыто какое-то приложение, — «Правда или действие», где я уже выбрал самый взрослый и крутой режим. Отказы не принимаются! — «Самый взрослый»? Дай сюда. Фёдор выхватил телефон и что-то стал настраивать под тихое нытьё Дазая, мол, не будем же мы совсем для детей режим выбирать! — Вот, — Достоевский вернул Осаму его драгоценную вещь, — Почти самый взрослый. Там должно быть меньше чего-то, что натолкнёт тебя на мысль, что у нас сегодня будет секс. Дазай закатил глаза, но на условия согласился. Подписав Фёдора «Михалыч», а себя «Хуесос» и поставив и ему, и себе мужской пол и желание контактировать только с мужчинами, он довольно начал игру. — Давай, Михалыч, правда или действие? Достоевский промычал что-то вроде «да за что мне это всё?» и нажал на вариант «правда». С кем ты пойдёшь на свидание: с красивым, но глупым, или с умным, но невзрачным? Фёдор задумчиво моргнул, потом медленно оглядел заинтересованного Осаму и тихо улыбнулся. — Мм, даже не знаю... Ну, раз нет варианта и умного, и красивого, то, наверное, второе. Внешность в любом случае для меня не так важна, главное, чтобы мозги были, — Заметив полуобиженный взгляд Дазая, Достоевский легонько ткнул его в нос, — Твоя неземная красота это дополнение к твоим дьявольским мозгам. Это, конечно, приятно, но, будь ты гоблином, я бы, может быть, тоже не был против. Всё, ничего не говори, твоя очередь. Осаму радостно нажал на «действие» и, внимательно прочитав каждое слово, тут же залился громким смехом. Покажи Михалычу часть своих ягодиц, чтобы он нарисовал на них смайлик. — Не буду я этого делать! — Запротестовал Фёдор, как можно быстрее пропуская этот сюр, — Вот, нормальное задание. В течение следующих тридцати секунд признавайся Михалычу в любви. — Я включил таймер. Начинай, — Достоевский гордо уселся, выжидающе приподняв бровь. Дазай сделал глубокий вдох, собрал все свои разбросанные по разным извилинам мысли и чувства, сосредоточился исключительно на бледосности лица напротив и, тихо кашлянув, начал, при этом звуча так, словно читает самую искреннюю исповедь священнику. — Вроде, я ещё ни разу не говорил это открыто и в трезвом состоянии, но это всё потому, что я ещё совсем не привык к тому, что, я думал, покинуло меня уже слишком давно. До поры до времени я настолько не позволял себе думать про возможность наличия у меня подобного, что смахивал все свои чувства к тебе на что-то не слишком глубокое, считая тебя обычным товарищем, кое-как разбавляющим мою скуку. Но стоило мне копнуть глубже, почувствовать, как взаимодействия с тобой задевают чувствительный нерв, подающий сигналы в Богом забытый раздел мозга, я больше не мог представить свою жизнь без этих приятно-болезненных сигналов. Слово «люблю» глухой болью отдаётся во всём моём теле, заставляет разрываться давно зажившие шрамы и не даёт покоя новым, но я знаю, что ты не побоишься этого, наоборот, будешь рядом, обработаешь мне все раны и не оставишь одного разбираться с моими тараканами. И с тобой я не боюсь этого слова. Я люблю тебя, Фёдор. Люблю за то, что ты не считаешь меня тем, кем я был для других. Ты видишь сквозь мои слои годовой пыли, скопившиеся на моём настоящем «я», боящимся показаться на люди. Ты не жалеешь меня, когда не нужно, но в твоём присутствии я нахожу поддержку куда лучше, чем ненужная жалость. Ты не даёшь мне покоя, но являешься единственным, с кем себе покоя даю сам я. Ты давишь на меня, ты пытаешь меня, ты забираешься мне под кожу, ты высасываешь из меня все жизненные силы, ты — моё главное испытание в жизни, которое я не могу пройти и знаю, что не пройду даже через сотни лет, ты — та самая одна единственная загадка, неподвластная моему разуму, ты — мой ночной кошмар, преследующий меня годами, ты — моя ахиллесова пята, моя слабость, моя единственная погибель. И ты моё единственное спасение от меня самого. И я люблю тебя (как там говорят?) не за что-то, а вопреки. Вопреки всем моим убеждениям, всем проблемам, которые появились с твоим появлением в моей жизни, вопреки всему миру. Я люблю тебя, потому что ты — это ты, а с тобой я — это я, и нам не нужно играть игру идеальной пары. Отношения с тобой самая страшная для меня вещь, я не знаю, что будем с нами через неделю, я, если честно, не могу предугадать даже следующую секунду с тобой, но я знаю, что везде, где есть ты, мне будет адски плохо и райски хорошо. Поэтому я люблю тебя. Таймер давно истёк, но они оба забыли, что всё это было частью глупой игры. Осаму, криво улыбаясь, испуганно спросил: «Не слишком много?», ведь Фёдор всё это время не шевелясь смотрел прямо на него с раскрытыми глазами, а это, будем честны, настораживает. Достоевский быстро-быстро моргает, оставляя на тёмных ресницах маленькие капли. Слёзы? Он тихо шмыгает и резко тянет на себя Дазая, утыкаясь лицом в его тёплую шею. «Идиот-идиот-идиот» шепчется прямо в кожу, вызывая едва уловимую и приятную щекотку. — Ты дурак, зачем ты это всё говоришь? — Фёдор покачал головой, пытаясь придать своему слишком нежному тону хоть каплю недовольства. Его руки цеплялись за растянутую футболку Осаму, словно эта ткань была последним, что держало его в этом мире, — Никогда так не говори. Ты меня до смерти доведёшь. — Ты мне почти то же самое говорил, — Дазай закатил глаза, слабо толкая Достоевского в плечо, потому что с минуты на минуту он точно разорвёт эту старую футболку, — Теперь мы «квиты». Опять. И не привыкай. Я буду редко так делать. Слова не для меня. Около минуты они просто глупо смотрели друг на друга, при этом улыбаясь, как последние идиоты, а потом Осаму слишком быстро переменяется в своём настроении, хватает телефон и запускает новый раунд этой глупой игры. Фёдору остаётся лишь проглотить вырывающийся наружу жалобный стон и приготовиться к новым заданиям. — Не задавай этот ужасный вопрос, ради бога, — Достоевский раздражённо тычет на кнопку «Правда». Как думаешь, поцеловать кого-либо другого в губы, когда у тебя уже есть партнёр, — измена? — А кто так не считает? Измена конечно. Ну, если не считать родственников, наверное... Хотя целовать родственников в губы тоже звучит аморально. — А иконы? — А иконы целуют куда угодно, но не в лицо. Подъёб не засчитан.

***

Вечер был поздний — уж слишком долго они поиграли в эту скучнейшую, по словам Фёдора, игру. В доме напротив горело удивительно мало окон. Дазай часто стоял на балконе по ночам и думал, сколько же там людей живут, раз почти нигде не включен свет. В этот раз в свои философские размышления Достоевского он подключать не захотел, поэтому они молча стояли, вглядываясь каждый в своё. Сигарет у них в губах не было, ведь Осаму по-прежнему считал, что, если на балконе стоят двое людей, то они должны делать что угодно, но не курить. Балкон — место для романтики, откровений, поцелуев и объятий, а покурить здесь можно и в одиночестве. Фёдор свесил руки, опираясь на раму окна, и задумчиво глядел вниз. Освещаемая жалкими фонарями дорожка была пуста. Ни человек, ни кот, ни маленькая птичка не нарушали пустоту улицы. Достоевский вздохнул и поднял голову, подставляя лицо под холодный зимний ветер. Стоять на балконе не лучшая идея, особенно для такого болезненного человека, как он, но, вообще-то, это была его идея, и он вполне ей доволен. — Звёзд не видно. Облака, — Сухо констатировав факт, Фёдор разочарованно покачал головой. Дазай повторил за ним, поднимая взгляд к небу. Действительно, оно было серым и максимально неприятным. Словно весь мир проникся этой серостью, и даже свет из окон начал постепенно уходить. Осаму усмехнулся, поймав себя на тех же самых раздумиях по поводу дома напротив, и тут же покачал головой, чтобы уж точно избавиться от них. Он ненароком взглянул на Достоевского, на его бледную кожу и чёрные волосы. Если честно, Фёдор отлично сливался с этой серостью. Было больно думать о том, что подобное природное состояние уже и до них добралось, но Достоевский неожиданно повернулся, и в голову Дазая врезались его потухшие, но не потерявшие необыкновенного, волшебного цвета глаза. Осаму улыбнулся, подошёл ближе и без каких-либо объяснений заключил лицо Фёдора в мёртвую хватку. На вопросительный взгляд Дазай лишь тихо посмеялся и медленно провёл ладонью по щекам Достоевского до его рук, нежно хватая их. — Обещай, что, если я потеряюсь в бесконечном тумане, в этой смертельно скучной и невыносимой тишине и серости, ты станешь моим маяком, — Интимно тихо, словно опасаясь, что другая, серая реальность услышит, произнёс Осаму и сжал руки Фёдора так, как будто сейчас действительно только из-за этой хватки ещё не уплыл в туман. До Достоевского эта странная метафора дошла не сразу. Видимо, его мозг слишком расслабился приятной атмосферой, либо просто отказывался работать на таком холоде, но услышанное он понял только через пару минут, пока Дазай всё это время выжидающе смотрел на него сверкающими глазами. В миг осознания щёки Фёдора резко нагрелись, на них настоящими рубинами заблестел румянец, проворно расползаясь по всему бледному лицу. Осаму улыбнулся при виде ещё одного яркого, слишком контрастного на чёрно-белом фоне цвета Достоевского. Вместо ответа Фёдор подходит ближе, целует, нежно, трепетно, говорит то, что не хочет говорить словами. «Да, Осаму, я всегда буду твоим маяком, твоим путеводителем, тем, кто не оставит тебя ни в тёмной пучине одиночества, ни в ярких кошмарах снов, ни в немом осуждении твоих собственных мыслей» читалось сквозь медленно движение губ об губы, и любые слова резко перестали быть нужными. Догадки Дазая были верны. Балкон действительно не создавался для сигарет. Он создавался для сохранения потаённой, скрытой любви, желающий вырваться наружу. Только балкон сохранит их секрет, и на нём ещё долго останутся отпечатки всех слов и поцелуев, случившихся сегодняшней ночью.

***

— Я так не привык с кем-то спать, — Голос Осаму разрезал тишину, и Достоевскому пришлось поднять голову, смотря на него непонимающим взглядом, — Мне не нравилась мысль, что кто-то делит со мной постель. Это всегда казалось ещё более интимным, чем секс. Часто я просто не выдерживал и уходил спать в другое место, или, если дом был не мой, то вообще убегал, как только мои, кхм, партнёры засыпали. — Но со мной-то ты уже пару раз спал. — Ага. Первый раз ты был болен, и я боялся пошевелиться, а во второй раз я был пьян, и мне было плевать. Фёдор задумчиво уставился в потолок, обдумывая неожиданное дазаевское откровение. Вообще, этот человек реально похож на того, кто предпочтёт спать в духовке, а не с кем-либо другим, но мысль о том, что он сам, Фёдор Достоевский, входит в категорию этих «кого-либо» неприятно царапала мозг. С ним Дазаю тоже неловко спать? Он уйдёт куда-то посреди ночи, оставив Фёдора замерзать в пустой кровати, или, наоборот, скинет его на пол? Так-то Достоевский тоже привык спать один и очень не любил, когда в детстве к нему приходила сестра, но с Осаму ему спать понравилось. Это тепло, приятно и успокаивающе. Дазай заметил его молчаливое замешательство и неловко взглянул на него, стараясь подбодрить слабой улыбкой. — Обещаю, от тебя я не уйду. Даже будучи напуганным твоим состоянием или вообще пьяным, я вполне осознанно понимал, что сон с тобой у меня куда спокойнее, чем без тебя. Так что постараюсь не спихнуть, ладно? Фёдор вздохнул и лёг на грудь Осаму, накрываясь одеялом. Не то чтобы у него был выбор, да? А вообще сон у него чуткий, любую выходку Дазая он услышит и определённо точно отомстит. — Я надеюсь, ты не ссышь по пять раз за ночь, — Уже заметно устало пробубнил Достоевский, не находя силы даже поднять на Осаму взгляд, — Я такое не люблю. Уже на второй раз запру тебя в туалете. — У меня нет на той двери замка. Смирись, тебе придётся слышать слив бачка. — Тогда в мою квартиру ходи. Вот там я тебя и запру. Дазай жалобно вздыхает, но не может долго сдерживаться, поэтому тут же слабо прыскает от смеха. Спустя несколько минут, которые он потратил на тщетные попытки заснуть, ведь Фёдор этим уже вовсю занимается, Осаму не выдерживает, хватает тело Достоевского, тут же вышедшего из предсонного состояния и недоуменно на него вылупившегося, и перекладывает его чуть подальше от себя, хорошенько закутав в одеяло. — Мне жарко. Вся одеялка твоя, — Дазай улыбнулся и нарочито нежно погладил Фёдора по голове, словно мама сыночка. — Жарко? Ты самый странный человек во всём мире, Осаму, — Достоевский улыбнулся и посильнее закутался в одеяло. Кажется, он эгоистично радовался тому, что Дазаю «жарко», — Кстати, один вопрос. Ты включишь светильник? — Он кивнул в сторону одного из нескольких маленьких светильников, которыми Осаму, кажется, вообще не пользуется, и Бог знает, зачем они ему вообще нужны. Хотя Фёдору это на руку, — Я не могу заснуть в полной темноте, напоминаю. Дазай задумчиво оглянулся на светильники. Раньше они у него были не особо полезны, так, чисто для коллекции, но с появлением Достоевского в его кровати они резко возымели пользу. Это хорошо. Вообще Осаму ненавидит спать с хоть каким-нибудь минимальным светом, ведь и так засыпает ужасно трудно, а подобные штучки отвлекут его ещё на несколько часов, но сегодня потерпеть можно. Потом он обязательно купит маску для сна. Дазай потянулся за тем самым светильником-котом, притащенным из квартиры Фёдора, которого именно он этому Фёдору и подарил. Приятное чувство потешило сонную голову, и он довольно поставил кота на стул, стоящий рядом с диваном, служащим и тумбочкой, и вешалкой, и иногда даже столом. Достоевский прошептал довольное «спасибо» и поднял на Осаму благодарный взгляд. И так мягкие черты лица, присущие азиатам, ещё сильнее смягчились в тёплом жёлтом свете, и Фёдор не смог не улыбнуться, проведя рукой по гладкой щеке Дазая. Он невероятно красив, и Достоевский совсем не понимает, как кто-то настолько великолепный, душераздирающий своей красотой, может лежать в одной кровати с ним, обычным, возможно даже ниже среднего, парнем, который еле-еле следит за банальной гигиеной, не говоря уже о чём-то, что сделало бы его хоть немного привлекательнее. Фёдор никогда не парился насчёт своей внешности, да и не для кого было (не перед одногруппницами же красоваться?), но сейчас, смотря на Осаму, ему хочется соответствовать. Дазай, словно прочитав противоречивые мысли Достоевского, слегка покачал головой и подвинулся чуть ближе. — Брови не хмурь. Сразу себя выдаёшь, — Он усмехнулся, тыкнув Фёдора в складку между тёмных бровей, — Что за умные мысли посетили твою неугомонную голову? — Я тебе нравлюсь? — Достоевский неловко кашлянул, поняв, что спросил слишком резко, — Нет, я понимаю, твоя сегодняшняя речь, всё вот это, что произошло сегодня — это всё говорит само за себя, но... Это ведь всё не только потому, что я типа такой умный и единственный тебя понимаю, да? Я нравлюсь тебе... внешне тоже? Осаму медленно моргнул. Он, вообще-то, ожидал чего-то плохого, таких переживаний, которые были у Фёдора раньше. «О боже, я засыпаю с мужчиной» или что-то в этом роде, понимаете? А тут... Это даже чуть-чуть рассмешило, но Дазай постарался сохранить серьёзное выражение лица, чтобы не смутить Достоевского. — Мы ведь уже обсуждали внешность друг друга в начале осени, помнишь? Мы тогда даже не лучшими друзьями были, а уже комплиментами кидались, ха-ха! — Недовольная мина Фёдора открыто говорила, что вспоминать события трёхмесячной с лишним давности не самый лучший вариант, поэтому Осаму, набрав побольше воздуха, решил добить своего неуверенного партнёра комплиментами, — Да я обожаю тебя, Фёдор! Я рисовал тебя, твою сучью рожу, когда ты уехал, просто потому что твоя внешность врезалась в меня, и я не мог от неё отмахнуться. Ты — грёбанное произведение искусства, ты это понимаешь? Каждая родинка, каждая выбившаяся прядка, каждая трещинка на губе, каждая выпирающая косточка на твоём худом теле, горбинка на носу, шрамик над губой, твои самые красивые, волшебные, невероятные, сексуальные глаза, от взгляда которых я таю, словно щербет в пустыне — всё это для меня самое красивое, что только может существовать на этой грешной планете. Я восхвалять тебя часами готов. Я не понимал твою зависимость от бородатого мужика в небе, но теперь я понял, что тоже зависим от мужика, но не бородатого и не в небе, а здесь, рядом со мной. Так что если ты ещё раз посмеешь сравнить себя со мной (а я знаю, что ты этим и занимался сейчас), то лично свяжу тебя, посажу в угол и буду молиться, как на икону. Выкуси. Первые пару секунд Фёдор потратил на очень медленное моргание, которое поспособствовало его обработке информации. Потом его лицо внезапно преобразилось, стало насмешливым, и он хлопнул Дазая по лбу. — Иногда хочется дать тебе учебник русского и заставить писать сочинение так, чтобы ни разу не допустить ни орфографических, ни пунктуационных, ни фактических ошибок. Но метафоры у тебя смешные. Когда-нибудь нужно начать вести «Словарь Великого и Гениального Дазая Осаму, сломавшего языковой барьер между Японией и Россией и создавший свой личный, дазаеосамовский язык». — Я ему комплименты, а он мне... — Осаму надул губу, в которую его тут же поцеловали, и сразу же оттаял. Легко им манипулировать, да? Но вы не подумайте, если вы не Фёдор и не Достоевский, то у вас ничего не выйдет. Заснули наши уставшие герои быстро и надолго, окружённые своими пушистыми бесами и витающей в воздухе смесью любви и доверия. Правда, никаких романтичных поз от них не ждите. Фёдор завернулся в одеяло, как медведь в свою узкую берлогу, и уткнулся лбом в самую стену, а Дазай бессовестно воспользовался оставшимся местом, раскрыв все свои конечности в образе гордой пятиконечной звезды. Кто знает, может, к утру он проснётся где-то не на кровати?

***

Почему никто не предупреждал, что, когда у пары есть общий друг, то он обязательно пристанет к каждому из них? Потому что за первые пару дней и Достоевский, и тем более Осаму знатно наслушались вопросов от Сани. Начиная от достаточно логичных, но не очень культурных по типу «вы потрахались?», заканчивая чем-то из ряда вон выходящим, например будут ли они объявлять о своём официальном замужестве и ехать на «Дом 2». И если Фёдор тактично и не очень отказывался от ответов, то Дазай довольно подробно отвечал на них (в основном в переписке, чтобы не смущать того самого Фёдора). «ну так чё, вы спали или нет? на вас нет засосов, но ты можешь тупо спрятать их под бинтами, а Федька... буду думать, что ты ювелир)) хотя вы оба вроде бы нормально ходите...

Слушай, гейский секс необязательно заканчивается чьей-то инвалидностью, ладно? Если делать всё аккуратно... Но нет, мы в любом случае не спали. У нас был момент, где можно было бы, но мы оба приняли решение не торопить события.

да ну, не верю, чтобы ты и не трахнул кого-то в первую же возможность!

Фёдор это не кто-то. Мы решили, что нам нужно свидание, а потом уже к чему-нибудь придём. Я даже уже всё продумал! Но с сексом, кстати, проблема. Ни я, ни тем более он не особо знаем, как работает секс с мужиками, лол. Видимо, следующую неделю я посвящу просмотру порнухи. Или статьям про анальный секс. Но порнуха круче.»

Осаму отложил телефон и откинул голову, наблюдая за тем, как перевёрнутый Достоевский выходит из душа. За эти пару дней, которые они провели вместе, Дазай выучил, что его ненаглядный моется исключительно в кипятке и ни на градус не меньше (ладно-ладно, может быть всего сорок с небольшим градусов, но для Осаму это очень много!), поэтому сейчас он уже не удивляется едва заметной испарине, поднимающейся с голых, ещё влажных плеч. Ещё у Фёдора привычка выходить из душа чуть ли не голым, хотя, казалось бы, он потом сам будет жаловаться, что в гостиной холодно по сравнению с ванной комнатой, поэтому он может простудиться, но в его гениальную голову, видимо, как-то не приходила идея надевать футболку ещё там, а не искать непонятно зачем новую. В общем, каждый раз у Дазая открывается чудесная возможность полюбоваться открытым фёдоровским торсом, и эту возможность он каждый раз использует. Проходится с виду незаинтересованным взглядом по острым косточкам на плечах, которые больно врезаются в ладони, если слишком долго давить, по выступающему позвоночнику и лопаткам, по рёбрам, которые, казалось, развалятся, стоит до них едва дотронуться, по точкам-родинкам, разбросанным везде-везде, по тёмным густым волосам, за которыми Фёдор не особо следит, но всё же старается хотя бы не допускать зарослей, и этого вполне достаточно, чтобы Осаму не мог оторвать взгляда. Хочется дотронуться, провести ладонью от не особо качественного побритых волос на груди до более очевидной полосочки внизу живота, а потом... Дазай тряхнул головой и натянул на себя улыбку, махая Достоевскому, наконец обратившему на него внимание. — Ты брился? — Только лицо. Так что не смей жаловаться, что я колюсь, — Фёдор закатил глаза и, натягивая новую, пахнувшую порошком, футболку, свалился на диван рядом с Осаму, — Везёт тебе. Почти ничего на лице не растёт. Так, девственный пушок. Достоевский ущипнул Осаму за совершенно гладкую щёку, на что тот тихо промычал. — А может я хочу крутую бороду, а? Как думаешь, мне бы пошло? — По тому, как Фёдор поморщился, Дазай сразу понял его ответ. — У тебя слишком милое лицо для бороды. Может, к сорока годам ты возмужаешь, конечно, но пока что ты больше смахиваешь на подростка. — Я ненавижу тебя, гад. Достоевский стукнул Осаму по лбу, и они, заливаясь смехом, ещё несколько минут «понасильничали», как сказал бы Дазай, друг над другом. Выдохвшись, Фёдор бесстыдно завалился на поверженного Осаму, который и против особо не был, но всё же издал недовольный писк. Глаза в глаза, грудь в грудь, дыхание смешалось, и вся атмосфера улетучилась куда-то не в том направлении. Дазай отвёл взгляд, нервно покусывая губу. Через пару дней он устроит Достоевскому свидание, а что потом? А потом настанет похожий, где они оба, словно маленькие дети, непонимающе жмутся друг об друга, неловко касаются и боятся заходить дальше. Лучше пересилить стыд сейчас, чем портить действительно романтический момент, да ведь? — Слушай, Фёдор, я это так, на будущее... — Тихо пробубнил Осаму, чуть сильнее обняв Фёдора, — Может, ты думаешь, что я хотя бы немного опытнее тебя в этом плане, но до тебя у меня было всего раза два с парнями, и до подобного никогда не доходило, так что я тоже без понятия, что надо делать, — Даже боковым зрением он сумел заметить, как яркий румянец пятнится на Достоевском, поэтому и сам почувствовал жар в области лица и тихо сматерился, тут же посмеявшись, — Как думаешься, насколько романтичным будет совместное чтение статей? Можем даже порно посмотреть, типа видео-уроки, ха, понял? Фёдор сглотнул, и Дазай почувствовал это грудью. Да, он, конечно, не особо подобрал слова, но Достоевский ведь мальчик умный, понять должен, да? И, кажется, действительно да, потому что он тут же перекатывается на спину и тянется за ноутбуком (причём дазаевским, но сейчас у них уже половина вещей совсем смешалась), что-то щёлкая на клавиатуре. Осаму выпрямился, переглянулся с Достоевским и уверенно кивнул, мол можно открывать. Конечно, это не порно, а обычные статьи, но всё равно нервно. — Тут две почти одинаковые, — Спустя пару минут заявил Фёдор, — но во второй чуть больше намекают на мужчин. Это больше подходит, да? Короче, говорят, что надо готовится за несколько дней, а ещё желательно сделать клизму. Ну, или если человек здоров, то естественным путём всё «вычистить». Ещё у мужчин примерно на четырёх-пяти сантиметрах расположена простата, говорят она круглая или что-то типа. Много смазки, презервативы, нужно сильно расслабиться и возбудиться, потом обязательно опять в туалет сходить, всё хорошенько помыть... Короче, самое сложное здесь это готовиться за несколько дней. Мы ведь так и не выбрали, кто должен будет готовиться. Они смотрели друг на друга явно больше пяти минут, пытались выпытать ответы из чёрных зрачков, но так и не пришли к чему-то обоюдному. Достоевский в конце-концов не выдержал, махнул рукой и, нагло залезая прямо на колени Дазаю, оставил лёгкий поцелуй рядом с его ухом. — Ты ведь хочешь, чтобы я доверился, да? — Почти невыносимо трепетно шептал он, едва-едва касаясь влажными губами раковины уха, — Хочешь не потому, что тебе нужно везде и во всём быть главным (хотя и это тоже, я уверен), но потому, что ты хочешь убедиться, что я действительно могу доверять тебе. Всё ещё боишься, что при малейшей сложности я сбегу? Ты имеешь право так думать, ведь я уже сбежал однажды. Но я хочу искоренить и твои, и тем более мои сомнения, — Его руки медленно спустились по плоской груди, издевательски потянули за край футболки, — Хочу довериться. Хочу отдаться. И я отдамся тебе, Осаму. Так что не смей плохо подготовиться и испортить мне настрой. Иначе я самолично сверну тебе и шею, и член. Осаму, до этого совсем-совсем боявшийся сделать один небольшой вздох, сейчас подавился кислородом, закашлявшись на целых три секунды. Фёдор посмеялся, довольный эффектом, который он произвёл на Дазая. — Ну что ты, дыши-дыши. Насчёт угрозы я подумаю. Может, вместо этого просто пообижаюсь на тебя пару дней... Осаму досадно проскулил, повалив голову на плечо Достоевского. Он пробубнил что-то вроде «заткни лицо», а потом чересчур ненатурально шмыгнул носом, словно действительно очень обиженный обещаниями Фёдора. — Ты очень жестоко играешь на моих чувствах. Сначала говоришь... такое..., а потом!.. Ты монстр, высасывающий из меня жизнь, — Дазай немного помолчал, всё ещё не убрав с лица хмурое выражение, а потом резко помотал головой и уже совершенно другим, осознанным, почти уязвимым взглядом посмотрел на Достоевского, — Но ты реально это имел в виду? Типа, мы можем ещё подумать, пообсуждать. Фёдор закатил глаза и слабо ухмыльнулся, явно готовый к подобным словам. Он недолго помолчал, словно о чём-то действительно задумался, а потом жестоко щёлкнул Осаму по лбу. — Тебе по-дазаевски говорить, чтобы ты понял? Я хочу, чтобы ты трахнул меня, и я не собираюсь отдавать тебе эту позицию. Так что (как ты там говорил?), выкуси. Дазай промычал, зарываясь лицом в собственные ладони. Господи, Достоевский настолько невозможный человек, что от него что-то подобное и слышать страшно! Осаму чувствует, что бабочки в его животе уже сгорели заживо, а сердце вот-вот разгонится до третьей космической скорости. Он слышит, как Фёдор хитро смеётся, чувствует его холодные пальцы, издевательски тянущие за воротник футболки, и всё это смешивается в какую-то невыносимую какофонию, которую совсем невозможно осилить. — Ты... — С оттенком бездыхания, умело скрытым осуждающим тоном, пытается что-то вытащить из себя Дазай, всё ещё не осмелясь открыть лицо, — Ты самый натуральный дьявол, нацепивший на себя ангельскую шкуру, ты знал? Притворяешься невинным, играешь неопытного, чуть ли не испуганного всем этим, а сам вскользь говоришь такое, от чего у меня сердце тройной пируэт делает. Дьявол. Самый настоящий! — Он всё-таки поднял голову, и его лицо не было таким хмурым, каким можно было представить по голосу и словам. Наоборот, лицо Осаму, чуть покрасневшее, но не потерявшее гордое достоинство, растянулось в довольной улыбке, преобразилось в привычное, лисье и наглое. Дазай потянулся вперёд, мазнул губами по острой челюсти Достоевского, спустился ниже, уткнулся носом в заметно набухшую вену, в которой горячо лилась кровь, подгоняемая шумным сердцем, и еле слышно, задевая интимным шёпотом кожу, подытожил, — И, боже, я продал душу такому невероятному дьяволу. Невыносимому, злобному, хитрому, чертовски опасному, страшно гениальному дьяволу, который может обвести меня вокруг своего красивого худого пальчика. Что ж ты со мной делаешь, Асмодей? Фёдор тихо выдохнул через приоткрытые губы, приобнял Осаму, не оставив ни ему, ни себе шансов на побег, и поднял его лицо, сразу впившись своими глазами в глаза напротив. Долго-долго они смотрели друг на друга. Оба понимали, что им хочется хотя бы поцелуев, мучающих сухие губы, но не позволяли себе зайти дальше. Ведь если один из них сейчас осмелится поддаться вперёд, то на одних касаниях губа-к-губе ничего не закончится, а у них, вообще-то, принципы, что до первого свидания никакой эротики. Дазай беззвучно посмеялся, хотя на деле это было похоже на какой-то полустон-полувздох, из-за чего даже Достоевский удивлённо приподнял бровь. — Если мы в течение пяти секунд не пойдём есть, то я съем тебя. Сильно. — «Съем сильно»? Что это вообще должно значить, гений? Под недовольное «ты что, тут самый умный?» Фёдор всё-таки опустил лицо Осаму, и они преспокойно направились на кухню. Только вот оба пытались игнорировать факт того, что, чем ближе так называемый «день икс», тем очевиднее напряжение между ними.

***

Что, думаете Дазай забыл о своих видео-уроках? Как бы так! Стоило Достоевскому заметить, что им нужно в магазин, так Осаму сразу же отвертелся, мол, живот болит, отправив своего ненаглядного в этот путь в одиночку. Дверь хлопнула, и Дазай потянулся к ноутбуку. Совесть совсем не мучила, пока в поисковике появлялось название популярного порно-сайта, зато непривычное чувство зарождалось в груди. Осаму смотрел сотни подобных видео, но почему-то при мысли, что сейчас он это делает, чтобы набраться опыта и повторить с Фёдором, ну, очевидно, возбуждение возрастало в десятки раз. Дазай тряхнул головой. Нет, нельзя возбуждаться, сегодня он занимается этим в исключительно исследовательских целях! Тем более, если Достоевский по приходу заметит у Осаму стояк, то у него возникает довольно очевидный вопрос, а такого совсем-совсем не нужно. Поиск хорошего порно это, знаете ли, то ещё искусство. Особенно если порно с двумя мужчинами. В этом разделе всё такое фетишистское, господи! Дазай точно не хочет смотреть, как бедному парню, который вряд ли весит больше пятидесяти килограмм, в задницу пихают кулак или что похуже. Хотя куда хуже, да? Осаму сейчас нужно что-то нормальное, непостановочное, желательно, чтобы прелюдия была подольше и достаточно понятной, нужно ведь понять куда и что. И он наконец нашёл что-то достаточно подходящее под описание, правда для этого пришлось прошарить практически десять закладок. Довольный своим упёрством, Дазай уселся поудобнее и нажал на видео. Первые пять минут он честно-честно вникал в суть, смотрел, сколько смазки мужчина использует, слушает, как он подбадривает своего партнёра, в общем, очень внимательно относится к делу. А потом начался, собственно, секс, и внимание Осаму медленно но верно смещалась в другое место, чуть ниже живота. Представления о том, что заместо двух этих мужчин когда-то будет он с Фёдором, очень хорошо издевались над бурной фантазией Дазая. Парень, совсем не похожий на Достоевского, внезапно стал им, а его голос, надрывавшийся от стонов, как-то неожиданно сменился привычным для Осаму чуть хриплым и немного тихим голосом. Пока с динамиков ноутбука доносилось незнакомое имя, то с губ Дазая слетало вполне знакомое и для него, и для нас с вами. Он полностью забыл о своей изначальной цели и теперь слишком нетерпеливо надрачивал, не стесняясь бубнить «Фёдор-Фёдор-Фёдор» себе в свободную ладонь. Осаму подсознанием понимал, что этот самый Фёдор уже наверняка купил всё, что нужно, и в любое мгновение может вставить ключ в замочную скважину, открыть дверь и застать Дазая с, напоминаю, в теории больным животом, который очень умело и совершенно не мучаясь от боли мастурбировал на порно. И, не поверите, судьба совсем неблагосклонна к нашему немножко наглому герою! Звук поворачивания замка стал для Осаму громче любых стонов — и своих, и чужих, — и сразу же привёл его в чувства. Громко хлопнув крышкой ноутбука, он вскочил с дивана, еле как натянул штаны и пулей метнулся в ванную комнату, дверь которой резко закрылась за долю секунды перед тем, как на порог квартиры вошёл Фёдор. — Я в ванной! — Слегка дрожащим голосом прокричал Дазай, прежде чем Достоевский хоть что-то успел сказать. — Дай я занесу туда туалетную бумагу. Ты сто лет торчать будешь, — Фёдор уже потянулся к ручке (замка у дазаевской ванной нет, так что запереться никто не мог), как Осаму самолично открыл дверь, высунулся только на половину и стал шариться по пакетам, чтобы самому всё забрать. Достоевский вздохнул, несильно удивлённый подобным поведением, и смирно подал всё, что должно стоять в этой комнате, а потом ушёл на кухню, наконец оставив Дазая одного. Осаму выдохнул, расставил все покупки по местам и включил кран. Он всё ещё не любит мыться, особенно не любит снимать для этого все свои бинты и позволять своим шрамам погрузиться в воду, но сложно отрицать, что, если выбросить из головы всех своих основавшихся там тараканов, то принятие ванны расслабляет. Только сейчас Дазаю для расслабления нужно не просто полежать в водичке, а ещё хорошо поработать рукой, при этом оставаясь достаточно тихим, чтобы Фёдор не уловил ни единого звука, кроме всплесков воды. Сам Фёдор, тем временем, уже положил все продукты в холодильник и даже покормил котов, недолго понаблюдав за их небольшой войной из-за мисок. Когда ему это наскучило, он прошёл в гостиную, где его внимание привлёк ноутбук Осаму. Этот ноутбук сразу стал общим, потому что Дазаю совсем нечего прятать, а если и появится что-то такое, то чистить историю он всё-таки умеет. Достоевский, ни о чём не догадываясь, просто хотел проверить, нормально ли эта штука выключена, а не, как обычно, просто захлопнута слишком торопливым Дазаем, и, не поверите, конечно её никто нормально не выключил! Только вот вкладка с гейским порно не попадала под категорию «как обычно». Фёдор оглядывается, убавляет громкость и воспроизводит видео, желая посмотреть, из-за чего Осаму настолько возбудился, что аж в ванну пошёл. Спустя десять минут Достоевский очень хорошо понял, из-за чего Осаму возбудился, потом возбудился сам и тут же спокойно решил эту проблему. Фёдор недовольно покачал головой, в мыслях осуждая Дазая за слишком качественный и долгий подход к мастурбации, потому что он всё ещё что-то там теребит, хотя Достоевскому хватило пяти минут. Устав от ожидания, он встал с дивана, уверенно подошёл к ванной комнате и бессовестно открыл дверь без стука. — Эй, ты чего?! — Осаму уж больно смешно зажался в самый угол ванны, обхватив руками своё голое тело. Он выглядел как мокрый и общипанный кот, у которого всё ещё осталась капелька гордости, чтобы побороться за своё достоинство. — У тебя член не отвалится столько времени мастурбировать? Я управился в трижды быстрее тебя, — Абсолютно спокойно, но с заметной осуждающей ноткой проговорил Фёдор, качая головой. — Э... Ты тоже дрочил? — Ну да. Не тебе же одному порно смотреть. Я тоже, знаешь ли, чисто в «научных целях» посмотрел. Дазай прыснул от смеха и со словами «иди-иди, я быстро» прогнал Достоевского. Он вышел действительно быстро, спустя пять минут, и тут же наткнулся на Фёдора, крутящего в руке странный тюбик. — Это что, еда для космонавтов? — Смазка, идиот, — Фёдор закатил глаза и открыл крышку, внюхиваясь в сладкий запах, — Презервативы я тоже купил. Вон в ту полку положил. Осаму проследил за направлением руки Достоевский и заглянул в указанную полку, действительно обнаружив там несколько достаточно дорогих на вид пачек презервативов. — О... Ух ты, — Единственное, что сейчас может сказать Дазай, пока его мозг переваривает информацию о том, что Фёдор самолично и без каких-либо проблем купил это всё. — А смазку-то ты почему в руках держишь, а не в полку положил? — Спустя несколько мгновений он всё-таки находит дар речи и подходит к Достоевскому, который очень внимательно читает что-то на тюбике. — В статье же говорилось, что надо готовиться заранее. Вот я и подумал, что сейчас самое время. Сколько там до твоего крышесносного свидания? Три дня? Думаю, хватит... Теперь челюсть Осаму отвисает без возможности быстро вернуться на место. Он просидел с широченными глазами около минуты и сидел бы дольше, если бы Фёдор не щёлкнул его по лбу. Придя в себя, Дазай быстро моргает и чуть менее широкими, но всё ещё удивлёнными глазами выпытывает из Достоевского ответы. — Что смотришь? Я уйду к себе, чтобы не смущать тебя, — Кажется, будто Фёдор шутит, но он действительно встаёт с дивана и направляется к выходу. Услышав нечленораздельные жалобы Осаму, он лишь качает головой, — Нет, Осаму, правда, я сам не хочу заниматься этим через стену от тебя. Это всё ещё даже звучит ужасно абсурдно, а с тобой в одном помещении я точно не смогу настроиться. — Ну да, звучит логично... — Пыл Дазая чуть успокаивается, но он всё равно подходит к Достоевскому, чтобы крепко обнять его, чуть не подняв от земли, — Но ты аккуратнее, ладно? А если поймёшь, что это не твоё, то просто скажи, мы это всё обсудим, поменяемся... — Да что ты так зациклился на «поменяемся»? Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — А? Нет! Ну, то есть да... Короче, мне не принципиально, — Осаму посмеялся, чувствуя расползающийся жар на своих щеках, — Всё, иди отсюда. Фёдор закатил глаза и, последний раз щёлкнув Дазая по лбу, вышел из квартиры. Спустя пятнадцать минут он вышел из душевой кабины и пошёл к себе в комнату, не потрудившись даже одеться. Достоевский сделал всё по «инструкции», предварительно сходив и в туалет, и в душ, поэтому сейчас он надеется, что основный этап пройдёт достаточно гладко. Фёдор лёг на кровать, подложил единственную оставшуюся в этой квартире подушку под поясницу и стал медленно водить всё ещё мокрой и горячей после душа ладонью по члену. Всё-таки возбуждение — достаточно важная составляющая, если судить по статьям, ведь так человек расслабляется, и его мышцы, соответственно, тоже. Когда от лёгких прикосновений к пенису с губ уже слетали тихие вздохи, а из головки выделялся предэякулят, Достоевский заставил себя убрать руку и потянулся за смазкой. Покупая её, он уточнил, подходит ли это для анального секса, и фармацевт (перед этим посмотрев на Фёдора долгие пару секунд ) заявил, что да, вполне подходит, только её нужно использовать побольше, так что выдавливать на пальцы пришлось действительно побольше. Вязкая и чертовски холодная субстанция начала стекать по пальцам, и одна капля даже капнула Достоевскому на голую грудь, заставив вздрогнуть и слегка съёжиться. (Так вот что Дазай чувствует, когда Фёдор трогает его ледяными руками, ха?) Поняв, что с таким настроем все старательно расслабленные до этого мышцы сейчас легко могут напрячься обратно, Достоевский сделал глубокий вдох, свободной рукой вновь дотронувшись до всё ещё стоящего члена. Пока одна ладонь медленно, но уверенно проходилась по всей длине, вторая потянулась за спину. Как только что-то холодное дотронулось до не привыкшего к такому анального отверстия, оно тут же сжалось ещё сильнее, из-за чего Фёдор недовольно хмыкнул. Он стал чуть активнее двигать рукой, чтобы хоть так дать понять своему организму, что это всё, вообще-то, должно быть приятно. Спустя ещё несколько попыток перебороть свой недострах, у Достоевского всё же получилось медленно ввести в себя буквально пару миллиметров пальца, но даже это заставило его дёрнуться и непроизвольно сжать головку. Самым ярким из всех ощущений было ощущение собственных острых ногтей, которых Фёдор уже успел проклять, а потом пообещать себе больше никогда их не грызть. Успокоившись и привыкнув к этим странным ощущениям, Достоевский чуть приподнял одну из ног, чтобы было удобнее (и как он раньше не догадался?), и стал проталкивать палец дальше. Он уже искусал всё своё плечо, до которого мог дотянуться, зато палец был в нём на целую одну фалангу! Внутри всё пульсировало, и было достаточно горячо, что резко контрастировало с холодной смазкой, из-за чего у Фёдора по спине пробежались небольшие мурашки. Если привыкнуть, то это достаточно приятно, на самом деле... Совсем осмелев, Достоевский протолкнутся ещё дальше, ощупывая неровную и тугую, но приятно мягкую поверхность. Это всё, конечно, неудобно и граничит между «чертовски приятно» и «практически больно», а это всего-то один палец, не говоря уже о возможности засунуть в себя что-то типа члена Осаму, но, по мнению Фёдора, привыкнуть и даже насладиться вполне можно. И это мнение тут же находит подтверждение, ведь палец Достоевского натыкается на небольшую выпуклость. По телу пробегается дрожь, Фёдору приходится даже чуть выгнуться и зажать себе головку, ведь что-то ему подсказало, что он мог легко кончить от одного этого неосознанного движения. В голове всплывают те статьи и упоминания о простате, слова о том, что у мужчин это практически «точка G» и прикосновения к ней могут прорвать крышу. Что ж, не наврали. Итак, подводя итоги, вставить в себя один палец до самого конца (ну, насколько позволяла неудобная поза) заняло у Достоевского около пятнадцати минут, найти простату примерно минут семь, а кончить удалось и от стимуляции члена, и от стимуляции этой самой простаты. Конечно, один палец это не два, не три и точно не член, поэтому Фёдор решил, что завтра он обязан зайти дальше и использовать уже два пальца, а пока что ему опять нужно сходить в туалет и нормально помыться. Когда Достоевский входит в квартиру, Дазай сразу налетает на него с кучей вопросов в глазах, которые он почти задал, но Фёдор прикрыл его слишком болтливый рот ладонью. — Не умер. Остальное не скажу, — Достоевский довольно улыбается, видя, что Осаму обидчиво дуется, и шаловливо щёлкает его по носу, — Ну а что? Не испорчу же я тебе сюрприз. Мою реакцию сам увидишь. — Тц. Ну небольно хотя бы? А сидишь как? — Вместо слов Дазай получает более достоверный ответ. Фёдор спокойно садится в кресло, расслабленно облокотившись на спинку. — Осаму, я в себя не, Господи прости, конский хуй сувал. Шея, правда, затекла, самому неудобно, да и пальцы у меня короче твоих... Надеюсь, с тобой будет получше. Осаму смеётся, нагло усаживаясь на коленях у Достоевского и обвивая его шею руками, а потом довольно чмокает его в ключицу. — Со мной всё лучше, сладкий. Фёдор слабо тянет Дазая за волосы, тихо посмеиваясь. Хотя он не собирается потешать эго Осаму, но в душе понимает, что он, вообще-то, прав. С этим глупо-гениальным, местами очень наглыми, а местами слишком уязвимым, да просто с этим придурком всё стало лучше.

***

День икс. День, когда у них всё начнётся так, как должно начинаться у нормальных людей, а не как у двух запутавшихся в себе и во всех дураков. Дазай не хотел планировать что-то грандиозное, забронировать столик в ресторане, купить дорогой алкоголь, надеть на себя классический костюм, но и простая прогулка по парку была для него слишком простой. Они уже гуляли в парке, и это было даже не свидание! Это же Фёдор, чёрт возьми, парень, который чуть ли не кричал, что ему не нужны все эти показушные подарки и походы в дорогущие рестораны. Да, это тоже не нужно отметать, ведь что-то подобное они точно когда-нибудь устроят, Осаму должен настоять, но для первого свидания Достоевскому нужно что-то спокойное и тихое, но не скучное. Было тяжело понять, придумать, решить, но однажды Дазаю пришла невероятно гениальная идея. — Библиотека. Это стало ответом на вопрос Фёдора «а куда мы, блять, идём, если ты закидываешь в рюкзак термос с чаем и мои наушники?». Теперь на лице у Фёдора другой вопрос, но на него Осаму ответил ещё быстрее, не дав даже сказать. — Да, наша центральная библиотека. Я работал там давно и в целом довольно постоянный гость, так что у меня там куча знакомых, — Дазай улыбнулся, застегнув рюкзак, — Я снял нам библиотеку на три часа. Больше никто туда не зайдёт, нам никто не помешает. Будем читать, пить горячий чай и слушать твою грёбанную классику в твоих грёбанных проводных наушниках. Можем взять несколько книг себе. А потом придём домой, нальём горячую ванну, добавим пену и соль (да, я купил), я потру тебе спинку, хаха. Ну, и сексом займёмся. Не в ванне. Это вряд ли удобно. Я постелю на кровать мягкий пледик, выключу свет, поставлю свечи (тоже купил), и их свет и свет луны из окна станет единственным освещением. Можем ту же самую классику на фон поставить, но я бы хотел, чтобы в комнате были только наши звуки. Как тебе? Будь у Достоевского зрачки в виде сердечек, они бы сейчас точно забились, но он всё же смог на пару секунд заглушить свою влюблённую сторону и включить рациональную. — Подожди, «снял»? Каким образом? И библиотека скоро закрывается, — В голове что-то включилось, и Фёдора озарило, поэтому он быстро закивал, прерывая уже собирающегося объяснять Осаму, — Ты там настолько популярная личность, что тебе позволили посидеть там (ты наверняка назвал причиной какой-то учебный проект, да?) и самостоятельно закрыть библиотеку. Боже, что ж тебе сотрудники задолжали, что даже такое разрешают? — Я туда много ненужных книг сбагрил, видимо они посчитали это достаточным, — Дазай пожал плечами, а потом внезапно крепко обнял Достоевского, — Вырубай мозги, Фёдор, и доверься мне, мгм? Ты рад хотя бы? Фёдор легонько шлёпнул Осаму по затылку за такую непозволительную самостоятельность и даже отстранился, но только чтобы быстро поцеловать его в губы. — Рад. Такси оплачиваешь ты.

***

Тёплый свет читательского зала, тихое шуршание страниц, ароматный чай, спокойная музыка в наушниках — разве это не идиллия? Но для Дазая это всё не имело бы значения, если бы не Достоевский, сидящий совсем рядом, немножко сгорбившийся над книгой, внимательно впитывающий глазами каждую страницу и мелодично бубнящий текст. Все два с половиной часа, что они провели здесь, Осаму неустанно смотрел не на книги, не на красиво оформленное помещение, не в окно, в конце-концов, а только на Фёдора, жадно поглощающего глазами буквы. Попросить его почитать было гениальной идеей, ведь так Дазай мог делать вид, что ему очень интересны книги, и наслаждаться красивым голосом Достоевского. — «Если двое встречаются с глазу на глаз в пустынном месте, вряд ли они будут читать „Отче наш“»... Хорошая цитата, да? — Фёдор оторвался от книги, смотря на Осаму с улыбкой. Ему удалось застать своего спутника врасплох, потому что Дазай очевидно пытался достать из своего сознания только что произнесённые слова, глупо кивая, — Дурак. Ты плохо притворяешься, что слушаешь. — Извини, — Дазай виновато улыбнулся, — Я не могу вникать во что-то, когда ты такой... такой... — Он пару раз взмахнул руками, совсем неспособный подобрать хоть какие-нибудь слова, которые могли бы хотя бы на капельку выразить всё великолепие Достоевского. — Я тебя понял. Тогда давай разговаривать, — Тон Фёдора стал заметно серьёзнее, в его глазах виднелись многочисленные вопросы, которые обычные парочки в основном задают на первых свиданиях. Осаму кивает, и Достоевский с глубоким вздохом продолжает, — Я хочу, чтобы у нас был общий бюджет. Будем честны, мы оба те ещё дураки без финансовой грамотности. Я — безнадёжный копильщик, ты — тратишь деньги на такую херню, как календарь с котом. Если на нас обоих будет ответственность за совместные деньги, то, думаю, мы постепенно научимся тратить их нормально, — Медленный кивок Дазая и его задумчивое лицо говорят Фёдору, что его ненаглядный с этим вполне согласен, — Хорошо. Летом пойдём работать вместе, будет весело, а? Ха-ха. Но до лета у меня есть ещё одна идея... Мы должны жить в одной квартире, а не метаться по двум. Засиживаемся в твоей, а мою сдаём, получая лишние деньги. Как тебе? — Гениально, ничего не скажешь, но почему моя квартира? Достоевский заметно напрягается, неуверенно отводя взгляд, и Осаму тут же берёт его за руку, стараясь поддержать. Это срабатывает, и в следующее мгновение Фёдор всё-таки заговаривает снова. — Моя квартира — то идеальное пространство, к которому годами меня приучал отец. Там нет души. А в твоей квартире душа есть. Мне легко там дышать. Ну а ещё у тебя всё в шерсти и царапинах от котов, тем, кто будет снимать, моя квартира явно понравится больше. Дазай кивает, слабо улыбаясь. Ему нравится думать, что его квартира стала местом, где Достоевский смог раскрыть свои крылья, если говорить языком романтиков. Они обсудили ещё парочку вещей, поспорили насчёт того, какое постельное бельё купить, и, полностью довольные этим небольшим свиданием, в предвкушении пошли домой.

***

Дазай нервно кусал губы, наблюдая, как Достоевский насыпает в горячую ванну соль с приятным лавандовым запахом. Они собираются помыться вместе. Вместе, только вдумайтесь! Это будет первый раз, когда Осаму увидит Фёдора полностью голым. То есть буквально голым. Не в белье, не с полотенцем на бёдрах, а по-настоящему голым. Это бы, кончено, рано или поздно произошло, но, чёрт, понимать, что это происходит прямо сейчас, довольно смущающе. Да и если подумать, Дазай сам боялся раздеваться. Нет, он, конечно, уже меньше стесняется собственных шрамов, но внутри что-то всё равно каждый раз неприятно сжимает. Но Осаму должен перебороть себя сейчас, иначе дальше будет совсем невозможно! Отвлёкшись на собственные мысли, Дазай совсем не заметил, что Достоевский уже залез в ванну. Его в чувства привели только тихий всплеск воды и голос самого Достоевского. — И чего стоишь? Осаму пару раз моргнул, приходя в себя. Вид голых, худых плеч, обсыпанных родинками, по которым стекали капли горячей воды, очень хорошо отвлекли от прошлых неприятных мыслей. Дазай улыбнулся и стал стягивать с себя вещи и, оставшись в одном белье, неохотно начал разматывать бинты. — Зря ты так быстро залез. Сваришься быстрее, чем я с этим разберусь. — Ну так дай помогу, — Фёдор закатил глаза и потянул Осаму за руку, заставляя его опереться на край ванны. Дазай послушался, но его мысли уже не были зациклены на бинтах. То, как Достоевский чуть привстал, из-за чего его грудь стало видно сильнее, то, как он касался горячими и влажными руками кожи Осаму, то, как, в конце концов, удушающе пахнет лавандой, сводило с ума. В маленькой комнате было мучительно жарко, но Дазай заставил себя дышать и сфокусироваться на размотке глупой марли, о существовании которой он уже сто раз пожалел. Совместными усилиями, слои бинтов были сняты, и Фёдор слишком внимательно смотрел на Осаму, ожидая, когда он стянет с себя последний кусок ткани. И Осаму стянул. Совсем не смущаясь, не прикрывая себя, Дазай спокойно кинул бельё в стиральную машинку и залез в ванну. Достоевский всё это время не отрывал взгляда от его нижней части тела, и при этом всём его взгляд был абсолютно нечитаемым, будто у него не было никаких эмоций на этот счёт. Стоило Дазаю залезть в горячую воду и коснуться своими коленями коленей Фёдора, их обоих словно прошибло. Конечно, это мытьё должно было быть просто некой подготовкой перед сексом, но, будем честны, это уже полноценная прелюдия. Спёртый, горячий воздух, шум воды, мягкая пена, обволакивающая тела, кажущиеся случайными касания, в которых очевидно читается долго скрываемое желание. Осаму медленно касается коленей Достоевского ладонями, они чувственно сползают вниз, оглаживают икры, а дазаевские глаза слишком интенсивно впиваются в глаза напротив. Фёдор сглатывает, слегка откидывает голову, касаясь бортика ванны, оголяет шею с ярко выраженным кадыком и плавно, неторопливо протягивает свои ноги, обвивает их вокруг Дазая, таким образом устраивая его у себя между бёдер. Из-за пены ничего не видно, но Осаму всё равно тратит несколько десятков секунд, просто вглядываясь в воду и вырисовывая в своём сознании оголённое тело Достоевского. Он слегка заторможенно поднимает глаза на лицо, покрасневшее и от жара воды, и от явного возбуждения, аккуратно поддаётся вперёд, опираясь руками по обе стороны от торса Фёдора, утыкается носом во влажную кожу шеи и глубоко вдыхает присущий только Достоевскому запах. — Твою мать... — Задыхающимся голосом матерится Фёдор, дрожащими пальцами зарываясь в уже слегка мокрые волосы Дазая. Его сердце стучит бешено, болезненно ударяется об острые рёбра, а возбуждение снизу не сравнится ни с любым другим возбуждением, которое он испытывал. Осаму блядский змей-искуситель, ведь с его появлением в жизни Достоевского он захотел вкусить столько запретных плодов, о скольких даже не имел представления. Фёдор горький. Буквально горький. Не из-за мыльной пены на коже, не из-за пота, а из-за того, что у него самая горькая душа на всём белом свете. И Дазай упивается этой горечью, находит в ней своё спасение, своё противоядие от того яда, что хранит его собственная душа. Ведь лекарства очень редко оказываются сладкими, верно? Они горькие, невкусные, зачастую вообще противные, но они лечат. И Достоевский лечит Осаму. Поэтому Осаму старательно целует, лижет, иногда даже кусает всю шею, всё лицо и несколько открытых участков груди, упиваясь каждой каплей горечи на языки. Хотя, если так подумать, Фёдор совсем-совсем не такой противный, как другие лекарства... В узкой ванне тяжело оставаться далеко друг от друга, но Дазай всё равно удивляется, когда чувствует, что в его член упирается что-то такое же твёрдое и горячее, но как будто бы более крупное. В голове ненадолго происходит короткое замыкание, и на Достоевского смотрит уже не уверенный Дазай Осаму, а его очень смущённая версия. — Это... твой пенис? — Тихо, словно боясь спугнуть весь настрой этим глупым вопросом, бубнит Осаму. — Нет, моя коленка, — Фёдор закатывает глаза, но не может не позабавиться этой реакцией, — Конечно, это мой пенис! Дазай опускает глаза вниз, вглядывается в ставшую мутной от растворившейся пены воду, пытается разглядеть контур, но не выдерживает, перестаёт напрягать глаза и просто опускает руку, пытаясь пока хотя бы наощупь понять, сколько грёбанных сантиметров Достоевский всё это время прятал в дешёвых трусах. Ладонь совсем бесстыдно тут же касается возбуждённого члена, уверенно проводит по всей длине, даже сжимается вокруг, измеряя «ширину», и это всё вызывает у Фёдора тихие вздохи. — Ты что, глупый?.. — На одном дыхании выпаливает он, стараясь убрать руку Дазая, но только усиливает его хватку, из-за чего слегка прогибается в спине, — О Господи, придурок... — Давай вылезать, я больше не могу, пожалуйста, у меня сейчас и мозги, и член взорвутся... Под недовольное «грёбанный извращенец» Достоевский вылезает из ванны. Капли на его теле испаряются, создавая вокруг лёгкий, почти незаметный пар. Он повёрнут спиной, но Осаму уже имеет наглость пялиться на плечи, на спину, на длинные худые ноги, на тощую задницу, в конце-концов. Но стоит Достоевскому повернуться, Дазая так и схватывает сердечный приступ. Он слишком очевидно и не отрывно смотрит только на возбуждённый, набухший член, который, пусть и ненамного, но больше, чем его собственный, и в длину, и в ширину. — Мама дорогая... — Единственное, что слетает с его резко засохший губ, пока его мозг не в силах прийти в норму. Фёдор раздражённо цокает, берёт мягкое полотенце и бессердечно обматывает его на бёдрах, жестоко скрывая то, ради чего Осаму был бы готов убить. В ответ на его досадный скулёж, Достоевский тянет его за волосы, достаточно сильно, чтобы без слов сказать, что Дазаю пора бы вылезать. Они оказываются в гостиной словно за одно мгновение, и пока Фёдор доставал бутылёк смазки и пачку презервативов, Осаму старательно обставил пространство красными свечами. — Ты мог бы хотя бы вытереться, — С лёгким упрёком сказал Достоевский, ложась на диван. Полотенце с его бёдер слегка распустилось, и Дазай не упустил возможность снять его полностью. — Сейчас и вытрусь, — С ехидной улыбкой он начинает неторопливо проводить мягким полотенцем по худому, но достаточно подтянутому торсу, по стройным ногам, по узким бёдрам, при этом не отрывая от Фёдора взгляда, в котором смешались лёгкая издёвка и откровенное желание. — Наглец, — С еле слышимой хрипотцой прошептал Достоевский. Вид такого издевательски сексуального Осаму заставляет и так напряжённый член практически истекать предэякулятом, смазывая им впалый живот, — Просто... Просто дотронься до меня быстрее. Дазай откидывает полотенце, залезает на диван, жмётся к Фёдору, так радостно и довольно целует его грудь, будто все девятнадцать с половиной лет жил только ради этого момента. Его орган не специально, но довольно уверенно трётся об орган Достоевского, и это приносит им обоим крышесносное удовольствие. — Ты так и не прокомментировал, — Сквозь тихие вздохи и мокрые поцелуи довольно ясно намекает Осаму, поднимая на Фёдора заинтересованные глаза, — Потешь мне моё эго, раз твоё я так сильно потешил. — А что мне сказать? — Достоевский впивается оценивающим взглядом в дазаевский член, который мило дёргается от перевозбуждения, и тихо усмехается, — Неплохо. Для азиата. Больше скажу, когда почувствую на себе. Дазай цокает языком и, желая поскорее заткнуть этот наглый рот, затягивает Фёдора в медленный, тягучий поцелуй. Он почувствовал, как холодные ладони нерасторопно касаются плеч, оглаживают спину, притягивают ближе, и Осаму поддаётся этим немым просьбам, отдаёт всего себя этому поцелую. Они отстранились с тихим причмоком, их напряжённые зрачки впились друг в друга. В зрачках Дазая читается волнительный вопрос «могу?..», а зрачки Достоевского отвечают на этот вопрос спокойным, доверительным «да». Они понимают друг друга без слов, без жестов и намёков, читая мысли в чёрных кружках глаз, и для каждого из них это немое понимание — то, что они всю жизнь сладострастно ждали, но никогда не могли подумать, что найдут это понимание в человеке напротив. Осаму глубоко вздыхает, стараясь успокоить дрожащие руки, ведь сейчас ему нужно иметь стальную хватку, не позволять себе делать лишних движений, которые могут причинить Фёдора ещё больше неприятных ощущений. Тягучая жидкость вытекает на пальцы, и для Дазая, столкнувшегося с этим впервые, это даже смешно, но он заставил себя сосредоточиться и осторожно коснулся чистой ладонью напряжённых ягодиц Достоевского, чуть раздвинув их. — Скажи, если что-то будет не так, ладно? — Обеспокоенно спросил Осаму, поцеловав Фёдора в уголок губ. — Хорошо, Осаму. Ты не беспокойся так. Это не больно, — Достоевский улыбнулся, пытаясь поддержать своего слишком нервного парня. Дазай кивает и сам отвечает на эту улыбкой своей улыбкой. Он верит Фёдору, и, главное, Фёдор верит ему, а это значит, что волноваться не стоит. Всё ещё слегка раздвигая ягодицы, Осаму аккуратно касается колечка мышц, чувствуя, как оно сжимается под его прикосновениями. Достоевский глубоко вздыхает, и Дазай медленно проталкивает палец вперёд. Фёдор тут же напрягается, но нежные губы на виске и неразборчивый, но явно нежный шёпот у уха расслабляет его. «Молодец-молодец-молодец» бубнит Осаму, целуя каждый миллиметр фёдоровского лица, его свободная рука переходит с задницы на талию, бережно поддерживает и подбадривающе гладит. Он бережно вводит палец дальше, из-за большого количества смазки и более-менее расслабленных мышц всё получается довольно легко, и вот у Дазая получается ввести весь указательный палец. Это так странно. Приятно странно. Внутри горячо, всё пульсирует и сжимается вокруг инородного тела. Стоит пальцу слабо пошевелиться, как с губ Достоевского слетает вздох, а его член напрягается всё сильнее. Осаму вспоминает, что Фёдор говорил ему во время процесса хотя бы немного, но всё равно уделять внимание и пенису, поэтому тут же нежно обхватывает головку, вызывая ещё один, более громкий вздох. Большой палец мелодично смазывает накопившиеся капли предэякулята, а палец внутри начинает бережно двигаться, и всё это заставляет Достоевского впиться обгрызенными ногтями в спину Дазая. Спустя несколько становившихся всё более уверенными движений, Осаму натыкается на то, что вызывает в Фёдоре молнии удовольствия. Он нашёл простату. Поразительно, как небольшой комочек нервов так влияет на сознание, да? Достоевский почти молебно шепчет, просит ещё раз сделать это, добавить второй палец, ускориться, сильнее сжать член, и Дазай не в силах сопротивляться этим милым молитвам. Второй палец проник плавно, Осаму стал смелее, увереннее нащупал простату, даже настолько обнаглел, что посмел слегка подразнить Фёдора, оставив на его бледной шее слишком яркое пятно засоса. Когда и от третьего пальца Достоевский перестал хмурить брови, Дазай понял, что пора прекращать мучить свою руку. Он аккуратно вытащил пальцы, небрежно вытер их о плед и потянулся за пачкой презерватива. — Открыть ротиком, а? — С явно издёвкой спрашивает он, за что сразу получает слабый пинок в плечо, — Понял-понял! Осаму резко отрывает кусок упаковки, вытаскивает вкусно пахнущий клубникой презерватив и уже хочет спокойно надеть его на себя, как внезапно его руку перехватывает Фёдор. Он молча отбирает резинку и с максимально невинным взглядом медленно, мучительно медленно натягивает её на член Дазая, специально надавливая чуть сильнее нужного. Закончив, Достоевский, как ни в чём не бывало, ложится на подушку и раздвигает ноги, продолжая смотреть на Осаму выжидающим взглядом. — Ну? — «Ну?», серьёзно? Я чуть не кончил от одного твоего взгляда, а ты мне тут нукаешь! — Да? Извини. Было бы грустно, если бы ты так рано закончил, и мне пришлось бы делать всё самому... Издевательскую речь Фёдора прервал громкий шлепок. Дазай удовлетворённо улыбнулся, услышав, как Достоевский тихо вскрикнул и тут же замолчав. Подождав, пока с его лица сотрутся последние намёки на наглость, Осаму наклонился, нежно поцеловал его и в то же мгновение двинул бёдрами. Его головка проникла в горячее отверстие, и он не удержался от тихого стона прямо в губы Фёдора. Сам Фёдор перенял этот стон и сам рвано выдохнул, выгнувшись в спине. Это не похоже на пальцы, совсем не похоже. Это горячо, твёрдо и чертовски возбуждающе. Член Дазая проникает плавно, но даже так непривыкшие стенки раздвигаются неохотно, заставляя низ живота напрягаться необычайно сильно. Вот он уже на половине, и у Достоевского в уголках глаз скапливаются слёзы. Осаму сцеловывает их, шепчет нежности, а сам не может сфокусироваться ни на чём, кроме обхватиших его тугости и жара. Это не сравнится ни с одной из девушек, с которыми он имел несчастье спать, он не испытывал ничего подобного. Горячо, узко, невозможно кружит голову, и он боится потерять контроль и сделать Фёдору больно необдуманными действиями, но последней ниточкой, держащей его за реальность, был этот самый Фёдор. Его руки, крепко обхватившие шею Дазая, его лоб, уткнувшийся в лоб Дазая, его тихие всхлипы и редкие стоны удовольствия, биение его сердца, бешеное, но переполненное такой сильной любовью, что Осаму, даже если бы захотел, не смог ему навредить. Он улыбается собственным мыслям, смотрит на раскрасневшее и вспотевшее лицо Достоевского, целует его в щёки с такой невероятной любовью, что даже удивляется тому, что такое количество этого светлого чувства вообще возможно в его душе. Движения становятся быстрее, но остаются такими же осторожными, стоны и шлепки тел друг о друга громче, воздух кончается, жар, растекающийся по их венам, смог бы с лёгкостью растопить гигантские сугробы на улице. Они всё ещё отдают отчёт своим действиям, но заметно менее напряжены и взволнованы, поэтому Фёдор позволяет себе сильнее царапать спину Дазая и наглее тянуть его за волосы, а Дазай, в свою очередь, позволяет своим зубам обкусать губы, шею, грудь с плечами и даже бёдра Фёдора. Они держатся за руки так крепко, что костяшки болят, целуются так много, что губы перестают чувствовать, любят так сильно, что сердца разрываются не из-за быстрого темпа движений, а из-за этого переполняющего чувства. — Фёдор, Фёдор, я сейчас... — Осаму даже не удосужился отстраниться и шепчет прямо в губы. Низ живота горит, и он отчаянно желает долгожданной разрядки, но не хочет оставлять Достоевского одного, поэтому старается довести до края и его, развязано двигая ладонью по его члену. Фёдор сдавленно мычит, уже не способный на членораздельные звуки, и сам поддаётся бёдрами на встречу всем движениям Дазая. Секунда, две, три — время тягуче льётся. Одно последнее движение, последний рывок, последний стон. Удовольствия растекаются: одно по животу, другое в изрядно потрёпанный презерватив. На несколько мгновений (или, кто знает, на несколько минут?) мир вокруг останавливается, и двое парней устало лежат на диване. Когда просто лежать им надоело, они устало поплелись в ванную. Отмыли друг друга, в этот раз без каких-либо издёвок, ведь сил не было совсем, оделись, наплевав на перепутанные между собой штаны, вернулись в гостиную. Один из них потушил свечи и задвинул шторы, тут же падая на диван ко второму. Они не обсуждали то, что прошло, без слов выражая друг другу, что это было что-то невероятное, но спустя время Достоевский всё-таки заговаривает, хотя его голос звучит ещё более хрипло и тихо, чем раньше. — Спасибо, Осаму. За то, что ты такой наглый сукин сын. За то, что пробрался в мою жизнь, превратил её в сущий ад. За то, что заставил меня вкусить запретный плод. Всё, что ты внёс в мою жизнь, я считал для себя запретным: расслабиться, ни о чём не думать, наплевать на некоторые глупые правила, перестань думать, потрахаться с парнем, раз уж на то пошло. И со всем этим, с тем, что половина моей семьи считало страшным грехом, я зажил, Осаму. Благодаря твоей наглой морде я почувствовал вкус жизни, понял, что я не просто робот, которому нужно отучиться и съебать из отцовских рамок, а человек, способный любить. Осаму долго молчит, смотря на Фёдора непроницаемыми глазами. В конце-концов он не выдерживает, всхлипывает и крепко-крепко обнимает Достоевского. — И тебе спасибо. У меня никогда не было этих твоих запретных плодов, но я действительно кое-что запрещал себе. Я запрещал себе чувствовать, но вот я, лежу с тем, кто сначала заставил меня чувствовать прожигающую ненависть, а потом такую же прожигающую любовь. Они прижимаются друг к другу лбами и засыпают так до самого утра. Их разумы сплелись в нерасплетаемую косу, а сердца бьются в унисон. Они вкусили то, что оба заглушали друг в друге годами — любовь. И теперь они упиваются этой любовью.