Сны

Каждую ночь она является мне во снах — рвется из невидимых пут, пытается добраться до меня. Я протягиваю ей руку, но не могу дотянуться до нее даже кончиками пальцев. Кусаю губы, плачу, вою от боли и несправедливости мира, но не могу оказаться рядом с ней. Я хороший человек, да, и заслужила награду — хотя бы прикоснуться к той, кого люблю всей душой. Но моя жизнь продолжается, когда ее давно оборвалась нитью в скрюченных пальцах Мойры. И до тех пор, пока я жива, Рай мне не светит. А она мне шепчет в моих снах тихо: «Не торопись, я найду тебя, только не торопись…» Когда я просыпаюсь, то в носу у меня щиплет, в горле стоит комок, а подушка мокрая от слез. Кеннеди гладит меня по голове, но ничего не говорит — она знает, как я любила — нет, люблю — Тару. За что я ей благодарна — эта юная истребительница не пытается стать мне заменой моей первой лесбийской любви. Она просто рядом, поддерживает, согревает, оберегает, но все больше становится мне другом, а не любовницей. Я ее не виню. Она молода, полна жизни и жаждет любви. А я?.. Я слишком многое пережила, чтобы остаться прежней жизнерадостной Уиллоу. Я могу уничтожить мир, но, кажется, больше не могу любить людей так же радостно и наивно, как прежде. А Кеннеди осторожно гладит меня по волосам, успокаивая. Я приникаю к ее ладони, ластясь, напрашиваясь на ласку, прося не любви, но заботы. — Тебе снова снилась Тара? — нежно спрашивает она, целуя меня в макушку. Да, Кеннеди знает о моих снах. Я не люблю лгать без причины. — Бедная моя. Наверное, тебе тяжело, да? — Да, дорогая, — соглашаюсь я, щекой ластясь к жесткой с чуть заметными мозолями ладони. — Уилл, — Кеннеди некоторое время просто гладит меня по голове, шее, плечам, лицу и спине, а потом все же решается спросить: — А тяжело было, когда Изначальное приходило к тебе в облике Тары? — О чем ты? — спрашиваю я, садясь на кровати и отстраняясь от ее рук. — Ну как же! — тоже сидится моя маленькая Истребительница. — Изначальное всегда было по самым больным местам. Значит, оно должно было явиться к тебе в облике Тары, так? — Но не явилось, — бормочу я и всхлипываю — долго, тяжело, протяжно. — Оно не явилось ко мне в облике Тары! — Может, — как-то странно улыбается Кеннеди, — потому что Изначальное может принимать облик мертвых, а не живых? — О чем ты? — спрашиваю дрожащим голосом. — Я… Я видела ее тело… Я видела ее могилу… Тара… Она… Она мертва!.. — Мертвецы не могут звать живых во снах, — качает головой Кеннеди с какой-то особой печальной улыбкой, словно она отстраняется от меня. Бросает. Меня начинает бить крупная дрожь. Хочется выть от душевной боли. Теперь, и она меня покинет. Нет, Баффи и Ксандр сейчас рядом, но они заняты своими проблемами, а мое сердце вроде бы даже зажило… Но, оказалось, что в нем застряла пуля, которая пронзила Тару. — Уиллоу? Уилл! Что с тобой, дорогая? Я молчу, только кусаю губы и дрожу. Вот я и одна. Больше никого нет… Кеннеди трет мои плечи, словно пытается отогреть. Я отстраняюсь, бормочу что-то похожее на извинения. А Истребительница встряхивает меня и отчетливо произносит: — Ты собираешься уйти. Ты обещала Таре, что не будешь торопиться, помнишь? Я киваю, судорожно хватаю ртом воздух и начинаю рыдать. Кеннеди гладит мою спину, говорит, что понимает. Я взахлеб рассказываю ей что-то. Кажется то, как я люблю Тару. Кен — моя маленькая умненькая девочка — не обижается, а пытается отогреть меня в своих руках. Я не понимаю, в какой момент забываюсь тяжелым, лихорадочным сном, в котором не Кеннеди, а Тара ласково обнимает меня, осторожно касается губами волос и тихо мягко говорит: — Ты сильная, Уиллоу… Я люблю тебя… Не уходи, пожалуйста… Не уходи… Ты — мой маяк… Я пытаюсь выбраться из этой Тьмы… Помоги мне, Уиллоу… Не угасай, прошу… Утром Кеннеди ничего не говорит мне о ночной истерике. К всеобщему удивлению, обычно резкая девчонка, со мной и при мне всегда тактична. Она не напоминает кому-либо о том, что они не совершили. Я думаю, что Кен просто не хочет создавать у меня негативное впечатление о ней. Не знаю, зачем ей это надо, но это действует. На ежедневном совещании, я вижу, как Сатцу смотрит на мою Кен. Китаяночка влюблена в мою девочку. Да и Кеннеди иногда бросает на нее жаркие взгляды, после которых смущенно опускает взгляд и краснеет. Кажется, мне пора отпустить мою красавицу в свободный полет. — Нет, Уиллоу! — жарко возражает мне Кеннеди, когда я намекаю, что нам пора расстаться. — Я не могу! Я обещала! — Кому? — тихо спрашиваю я, пристально смотря на свою подругу и любовницу. — Не важно, — мямлит моя обычно такая храбрая и сильная девочка. — Я обещала, что буду рядом столько, сколько это нужно… — Зачем? — спрашиваю я хищно и делаю шаг вперед. Кеннеди шагает назад, прижимается спиной к стене и рвано вдыхает воздух, будто сдерживает слезы. — Милая, ты можешь мне все рассказать. — Не могу, Уилл, — шепчет она. — Ты — моя Богиня. Но верной тебе сделала меня не ты. Мне рассказывали о тебе, говорили, как важно, чтобы ты жила, чтобы не сдавалась, но теперь что-то пошло не так… Я не знаю, Уилл! Просто подожди, хорошо? — Мне нужна правда, Кен! — жестко отрезаю я. Мне кажется, что вот она — правда. Только руку протяни. Но я, как во сне, не могу прикоснуться даже кончиками пальцев, как ни тянусь. — Уиллоу, — шепчет моя девочка с несчастным лицом, — моя Богиня, моя любимая… Прошу, просто подожди… Я сжимаю губу в нить и знаю, что чернота гнева залила радужку и часть белка. Кеннеди вздрагивает. Я качаю головой и делаю шаг назад. Мне все это надоело. Я обязана добиться правды! И с неба начинает литься дождь. Я подхожу к большому окну с широким подоконником, описаюсь на него ладонями, долго смотрю, как молнии прочерчивают полосы на небе. Кеннеди стоит за моей спиной, словно боится оставить меня одну. А мне становится жутко — кто? Кто мог рассказать ей про меня? Кто солгал и дал надежду на то, что Тара жива? Неожиданно на подоконник рядом со мной присаживается Корделия. Я не оборачиваюсь к ней, прекрасно зная, что она заговорит тогда, когда сочтет нужным. С тех пор, как Корди стала посланницей Высших Сил, мы часто с ней видимся. — Вы обе нам всем надоели, — тихо говорит Корделия тяжелым, опасным голосом. — Чем? — спрашиваю я, продолжая изучать разломы неба, расчерченным огненными всполохами. — Уиллоу, ты знаешь, что тебе самой Судьбой было предназначено стать сильнейшей ведьмой тысячелетия? — въедливо интересуется Корделия. Я оборачиваюсь к ней, чуть приподняв правую бровь. — Значит, нет. Но, дорогая, тебе нужен был стимул. Парни в черных шляпах хотели убить Тару. — И им это удалось, — усмехаюсь я. — А где в это время были парни в белых шляпах? Просчитывали вероятности моей судьбы, где пик силы был бы наиболее сильным. — Нет, — качает головой Корделия, смотря, как стихия за окном бушует все сильней. — Они прятали настоящую Тару и подсовывали тебе муляж, который убили. — Что? — я оборачиваюсь к Корди, хватаю ее за плечи. — Повтори! — требую. — Больно же! — отстраняется она. — И вообще, если бы ты развивала силы, а не придавалась своему горю, то Тару бы давно вернули. А так нам приходится сдерживать одну живую бушующую ведьму на Небесах и следить, чтобы вторая не натворила дел на Земле. Детка, мы все уже устали от этого. Нет, Тара, конечно, молодец, что отправила к тебе Кеннеди. Она — девочка умненькая — поняла, как вернуть тебе уверенность и силы для дальнейшей жизни. Но нам это все надоело. Все. Сейчас я возвращаю Тару — и разбирайтесь сами! Меня опять колотит крупной, нервной дрожью. Она лжет. Точно. Этого же не может быть! Это не правда! Они специально так говорят! По щекам бегут слезы. Зубы стучат друг о друга. Боль рвет грудь изнутри, и мне хочется выцарапать душу, чтобы ничего не чувствовать! Я смотрю за окно из последних сил — чтобы не убить никого. Гроза совсем захватила мир в свои темные жуткие объятья, разрывая небо молниями и молотя по стеклам крупными косыми струями дождя. А потом мне на плечи ложатся ладони. Они теплые. Крупней, чем у Кеннеди. Я шмыгаю носом. Дыхание становится более спокойным. Я уже не задыхаюсь от ненависти и боли. Потому что это она… Потому что… Потому… — Уиллоу, — мягко, как во сне, шепчет мне Тара, прижимает к себе — неуверенно, робко. Я вцепляюсь в нее, боюсь, что у меня отберут ее. — Любимая, все хорошо… Уилл… Дорогая… Глупенькая моя… И я окончательно понимаю, что передо мной — Тара. Для Кеннеди я была Богиней. А для Тары– ее маленькой глупенькой ведьмочкой, не понимающей порой, что хорошо, а что плохо. Но… Но ведь… Сны не сбываются… Тогда, почему? — Нет, любимая, — целует она меня. — Сны все же сбываются… И я расслабляюсь в ее руках, всхлипывая и позволяя себе быть не Богиней, а маленькой ведьмочкой…

8 сентября 2013