Заново зажить

– Сеструха-то твоя где потерялась? – спрашивает Кащей, закуривая по новой. – Опаздывает, как всегда, – Демиду тоже хотелось бы знать, где носит Катю.       Мужчина последний раз виделся с ней утром, когда встретил в аэропорту и отвёз к себе. А после она, скинув багаж, ускакала куда-то, ссылаясь на дела. Демид отправил своих приглядывать за ней, но сейчас ни пацанов, ни сестры и в помине не наблюдалось. «Я платье найти не могу, но обещаю скоро быть», – проворчала Катя ему в трубку, когда Демид звонил ей перед отъездом из дома. В итоге она и регистрацию пропустила, и начало торжества в ресторане. Поэтому мужчина просто плюнул на это дело. Главное, чтоб она в безопасности была и дел не натворила. – Приехала, краля, ни здрасте, ни до свидания, – Кащею язык стоило бы прикусить, но раздражительность, присутствующая с самого утра, так и норовила обрушиться на всех окружающих. – Полегче будь, – Демид кинул на выпившего товарища предупреждающий взгляд. Обычно он никогда не позволял в адрес Кащея что-либо в подобном роде, но сегодня тот прям-таки нарывался.       Знал Астахов, что у сестры и лидера мутки в прошлом были, которые далеко не на позитивной ноте кончились. Но это их проблемы и лезть в них он не собирается, иначе дерьма не оберётся.       Костя вернулся на место за столом и обрушился на стул всем своим весом. Тут же плесканул водки в рюмку и опрокинул залпом. Хотел с горла, но он тут всё-таки чуть ли не свидетель жениха, и народу важного много собралось, поэтому рамки приличия выдерживать приходилось. Обида старая, как не заживающий нарыв, у него на сестру Демида деваться, падла, никуда не хотела, и ничего сделать он с этим так и не смог. Вот он и хотел увидеть эту женщину, посмотреть в глаза, колкость какую-нибудь выдать, а она как чувствовала, поэтому «тактично» задерживалась не пойми где.       Радоваться надо счастью других – рожа автоматная сегодня женится наконец, а Кащей своей кислой миной только праздник портит. Ему сразу не понравилась идея, когда Адидас предложил Катюху пригласить, мол, сто лет не виделись, пусть почтит своим присутствием хоть в этот день. Демид всё организовал, а Косте пришлось лишь скрипеть челюстью, потому что встреча с бывшей в его планы никогда не входила. Не после того, как она исчезла за одну ночь, никому и ничего не рассказав. Только постфактум присланное письмо в одну строчку: «Я вышла замуж».       Спустя ещё пару рюмок настроение даже чуть поднялось под всеобщий праздничный гул, но стоило заметить шагающего к выходу из зала бодрым шагом Демида и его раскинутые руки, как это самое настроение затолкали обратно под самое не хочу. Кащей видит, как Астахов ведёт свою опоздавшую сестрицу, одной рукой обнимая за плечи, а в другой держа её привезенные подарки. Кто на них посмотрит, никогда не подумает, что они брат с сестрой – слишком не похожие друг на друга. Костя в прошлом долго не верил товарищу, сокрушаясь над тем, как у него, мордастого и крупного парня со средним ростом, могла иметься высокая и стройная, словно берёза, прекрасная сестрица.       Они направились прямиком к столу жениха с невестой, чтобы Катя их поздравила и вручила красиво завернутые коробки. А у Кащея глаза от водки плыли, но стоило ему задержать взгляд на женской фигуре, как тут же всё прояснилось. Хороша, зараза. Всегда любила красиво и ярко одеваться, но сегодня просто блистает – даже невеста на задний план уходит. Точно со своего московского показа сбежала. Ему кажется, что нет ни одного человека в этом душном помещении, кто бы сейчас не пялился на вошедшую: мужчины смотрят оценивающе, а женщины с завистью. Свои пацаны может её ещё помнят, но братва со стороны невесты точно не в курсах, кто она и чья.       Демид наконец указывает на место, где Катя может расположиться, и Костя запоздало понимает, что это место рядом с ним. Он кривит губы не только от беленькой, которую очередным залпом вливает в себя, но и от подобного соседства. – Хороший показ устроила, – бросает мужчина, когда видит боковым зрением, что Катя опускается на стул. – И тебе не хворать, Костик, – его имя, насмешливо брошенное с чужих пухлых губ, режет по ушам и заставляет хмельной рассудок полниться недовольством.       Демид Катерину предупредил, что Кащей сегодня «слегка» не в духе. Даже предложил место за столом другое организовать, но она отказалась. Хотелось ей отчего-то в ответ ядом прыснуть в бывшего, раз он ей сегодня не рад. – Нальешь? – она поддевает бокал и в сторону мужчины смотрит. В глаза – впервые за эту встречу. Провоцирует. – Отчего ж не налить такой прекрасной даме, – подыгрывает, и дорогое вино заполняет бокал чуть больше чем наполовину. – А где же твой суженый-ряженый?       Кащей ещё утром подвох почувствовал, когда Демид ловко с темы соскользнул, стоило ему спросить, одна ли Катька приедет. А когда увидел, что в зал она входит только в сопровождении брата, то злобно обрадовался. Ведь в таком случае мог беспрепятственно душевные беседы вести и даже на танец пригласить. И плевать ему было с высокой колокольни, что она замужем. Доносить в Москву непутевому супругу будет некому – Костя об этом позаботится.       Они оба чувствуют напряжение между собой, но вместо того, чтобы перестать нагнетать его и разойтись мирно, продолжают сверлить друг друга взглядом скорее из вредности и неуступчивости, чем из-за радости встречи. – Занят, показ в Париже скоро, – она отпивает, и Кащей спьяну понять не может, то ли вино такой след на губах оставило, то ли это всё блядская красная помада. – Ну правильно, – хмыкает мужчина, – чё этому богемному здесь делать? Его удар хватит от всего этого контингента, – и стопкой дугу над столом чертит, чуть проливая на фрукты. Ждёт, что Катя посмотрит на него укоризненно или острую фразу выдаст в ответ, но она молчит и лишь ногтем задумчиво обводит узор на скатерти. Это его даже несколько сбивает с толку.       Не успевает он ещё что-нибудь сказать, как внимание Кати Демид на себя обращает. Она пытается слушать брата, отвечать на его вопросы. Но даже сидя рядом с родным человеком, чувствует себя чужой и липкой от множества любопытных глаз. Не думала, что так будет, но во фразах Кащея ей отчетливо мерещилось – тебе здесь давно не место. Собственноручно несколько лет назад променяла эту лихую жизнь на жизнь в дорогих платьях и свете софитов, о чём потом горько-горько пожалела.       Катя залпом выпивает бокал и не успевает даже поставить его на стол, как видит, что он снова наполняется красной пряной жидкостью. Она оборачивается через плечо и снова ловит на себе мужской нечитаемый взгляд. Не понимает его эмоций, действий и поэтому хмурится. И себя теперь тоже не понимает. – Оперативно. Подрабатываешь сомелье? – Катя сдержанно улыбается и чуть поворачивается в его сторону.       Костя не отвечает. Ставит бутылку на стол и откидывается на спинку стула. Может водка начала услужливо тормозить его старые чувства и обиды, а может и он сам их допускать уже не хочет, но на женщину перед собой смотрит совершенно беззлобно, не чувствуя от неё угрозы. Хотя был настроен прямо противоположно.       И в этом кроется простая истина – прошлое потеряло актуальность. Он лучше направит эти эмоции в другое русло, чем будет позволять гневу править.       Другие мысли сейчас заполняют его голову: её открытая спина с россыпью родинок, которую он успел уже рассмотреть вдоль и поперёк, черные густые волосы, блестящими волнами спускающиеся до середины, и красивое зеленое платье, свободно сидевшее на точёной фигуре и совсем её не портящую, – наоборот, как будто мягко подчеркивает всё, что под ним. Злость идёт совсем на другое, на то, что это всё давно принадлежит не ему.       Он совсем не стесняется её разглядывать, и Катерина это видит. Она привыкла, что её практически всегда раздевают глазами, но ни от одного взгляда так сильно спрятаться не хотелось, как от этого. Непрошенные кадры из прошлого в голову лезут – как эти самые лукавые глаза смотрели на неё с обожанием и любовным желанием. Катя морально себя готовила к этой встрече, настраивалась на какую-нибудь возможную ссору, но, как оказалось, все её старания пролетели, как фанера над Парижем, стоило только задержаться глазами на чужом лице. – А пойдем лучше потанцуем, м? – отказа его предложение не предполагает, поэтому он сразу встает и женскую тонкую ладонь хватает, потянув на себя. – Тебя не будет смущать, что я выше буду? – Катя тормозит его и свою руку ненавязчиво назад тянет, сомневаясь, стоит ли идти.       Она не должна ему поддаваться, он не должен себя так вести. – Ещё бы я парился из-за такой херни, – бросает он хлёстко. Её рост это явно последнее, что его заботило.       Она не станет отрицать даже под дулом пистолета, что его слова были ей неожиданно приятны. Потому что её муж категорически запрещал ей рядом с ним быть на каблуках, так как она всегда оказывалась выше, и ему это совсем не нравилось. И порой его фразы больно ранили. Другим моделям было можно, но не ей.       Кащей вывел её в круг танцующих. Тут же почти по-хозяйски уместил свою ладонь на голой спине и чуть провёл пальцами, чувствуя чужие мурашки, и ему это льстило. А второй обхватил ладошку, и они медленно закружились. Ему казалось, что они были даже одного роста, а может она и правда чуть выше, но было абсолютно плевать. Комплексовать рядом с такой женщиной – только зря тратить время.       Он смотрел точно в карие глаза напротив. Ей вдруг стало неловко, и она смотрела куда угодно. Внезапно даже стало смешно от самой себя. Она уже давно пережила их расставание, в котором вина лежала исключительно на ней, вышла замуж за другого мужчину, а всё равно краснела, как девчонка, перед ним. Вся бравада, с какой Катя сюда приехала, рассыпалась на осколки, на которые она обязательно позже наступит. Костя всегда вызывал такие эмоции: от покрасневших щёк до трясущихся коленок. Даже несмотря на его наглый и вседозволенный вид, ощущать себя в его руках было чертовски приятно.       В его руках впервые за долгое время она почувствовала себя нужной.       За всем этим ярким и потрясающим образом Кащей поначалу не заметил одной важной детали – на правом безымянном пальчике не было кольца. Катя краем глаза видит, что он больше не пялится на неё, и переводит взгляд. Он буквально прожигал её пальцы, и ей было не понятно, почему отсутствие обручального кольца вызвало такую реакцию. – Сняла, потому что оно стало не по размеру, – опережает его вопрос первым попавшимся оправданием. – Думаю, при твоем нынешнем положении сделать новое не проблема, – Кащей понимает, что она врёт ему, когда резко глаза отводит, а ладонь её вмиг потеет. – Времени нет. – А муж не против? – Мужу всё равно, – Катя неожиданно так легко вспылила и тут же пожалела об этом. Косте даже усилий прилагать не пришлось, чтобы вывести её. Она кидает на него хмурый взгляд и ногтями посильнее на мужское плечо давит. Хотелось ещё наступить «нечаянно» каблуком на ногу. Мужчина ещё сильнее её злит, когда ничего не отвечает, а лишь улыбается каким-то своим выводам.       Катя отпрянула от него, намереваясь уйти, но Кащей ладонь женскую только крепче сжимает и обратно тянет, почти вдавливая в свое тело. Со стороны может и выглядит странно, но было плевать – он с ней разговор ещё не закончил. – Ну куда ты, – теперь уже обе руки на талии умещает, совсем не стесняясь. – Хорошо ведь танцуем. – С тобой это сделать невозможно, – она чуть отодвигается от мужского тела, потому что ей становится горячо. И руки на обнаженной спине только добавляют проблем, заставляя сердце ускоряться. Катя ловит в толпе взгляд брата и улыбается ему, давая понять, что не стоит беспокоиться.       Они так близко друг к другу физически, а душами уже давно разошлись. Катя ненавидит себя за двоякость своих желаний; за то, что не может утихомирить их, разрываясь между «не отпускай меня» и «исчезни с глаз долой – из сердца вон». Так хочется переступить через собственную гордость, принципы, мораль, пропуская мимо ушей едкие слова, и почувствовать себя нужной ещё чуть-чуть. Совсем немного, чтобы заполнить зияющую пропасть в сердце, появившуюся из-за чужой пренебрежительности и равнодушия.       Катя скучала по нему. И только теперь осознает, как сильно.       Она рукой тянется к мужской шее и всего на секунду зарывается в кучерявые волосы, тут же возвращая руку назад. И этого мужчине хватает, чтобы почувствовать перемену в чужом настроении. Он снова смотрит ей прямо в глаза и наконец-то видит то, чего так хотел. Катя позволяет заглянуть в замочную скважину и подглядеть её эмоции и чувства. – Что-то случилось? – тихо спрашивает он и нежно поглаживает кожу на спине. – Нет, всё хорошо, – она отрицательно головой мотает и сама непроизвольно чуть ближе жмётся, шумно выдыхая.       Кащей снова ей не верит. – Пойдем лучше сядем, я устала, – и через какую-то жалкую секунду после её слов он уже стоит один и наблюдает, как она стремительно уносится к своему месту.       Страшно необходимо покурить. Костя разворачивается и шагает прямо противоположно – к выходу из зала, из ресторана – куда угодно, лишь бы перестать её видеть. На ходу достает из кармана брюк мятую, почти пустую пачку и зажигалку с искусной резьбой. Протискивается сквозь толпу своих и чужих, которые слились в одну неразличимую человеческую массу. Даже в голове на миг помутнело и тут же рассеялось, стоило ему вдохнуть свежего летнего воздуха.       Вместе с белым дымом улетал и рой бесполезных мыслей, оставляя только те, за которые действительно сейчас стоило ухватиться и хорошо обдумать. Вся это красивая свадьба давным-давно ушла даже не на второй, а на десятый план. Первую полосу в мужском сознании занимала невыносимая черноволосая бестия, с которой он планировал быть жестким. Хотел отомстить за весь тот цирк, что она ему устроила несколько лет назад. А стоило ему увидеть в этих красивых и грустных глазах какое-то страшное отчаяние, как тут же собственное сердце предательски сжалось. Не думал Костя, что всё ещё способен на подобного рода эмоции, думал, выдавил всё подобное, чтобы быть неуязвимым, а тут за какие-то несчастные минуты она тараном пробила все его крепкие стены.       Самая настоящая ведьма. Мужчина даже думать не желает, сколько сердец побили эти невозможно карие, почти черные глаза. Сколько глаз было ослеплено лукавой и кокетливой улыбкой. Стоило ей хвостиком махнуть, как лисе, так тут же капризы исполнялись. Сначала она братом крутила, потом и Костей, а он был и не против. Но что ему покоя не давало, так это то, почему при любом упоминании мужа он отчетливо видел на её красивом личике плохо замаскированное раздражение. Неужто им не получалось вертеть, как ей того хотелось? Или она так сильно от него устала, что просто оставила в Москве, а сама прилетела сюда? И знала же, что он здесь будет. На что надеялась?..       Бокал дрожит в пальцах.       Катя сжимает их крепче, но тремор всё равно отчетливо виден. Выпитое тут же подкатывает обратно, и она усилием воли это сглатывает. Оставляет несчастный хрусталь и собственные виски трёт до красной кожи. Внезапно дурно становится от собственных чувств, которые захлестнули её гигантской волной, не оставляя и шанса выбраться и глотнуть спасительного воздуха.       Она не боялась. Она злилась.       Совершенно точно злилась, только на кого – понять так и не может. Какая-то всё ещё здравая часть разума услужливо подсказывала, что виновная тут только она одна, а гордость отрицала, выставляя виноватыми других. И выяснять, чья здесь правда, не было никакого желания. Катя переключает внимание на окружающих, чтобы хоть как-то отвлечься. Кого-то она смутно вспоминает, а абсолютное большинство видит впервые – даже теперь уже жену Вовы никогда раньше не встречала. Если поначалу она ловила на себе заинтересованные взгляды, то теперь им до неё не было никакого дела. Оно и к лучшему.       Ищет глазами брата, но не находит. Они даже толком поговорить не успели. Кто знает, может, если бы Костя беспардонно не смешался, она бы брату рассказала, что творится за яркой завесой её жизни. Потому что поделиться было не с кем. Ещё на первом своем году пребывания в Доме мод Катя молотком себе вбила, что этим красивым девушкам, которые кажутся всем дружелюбными, доверять нельзя. Разнесут слова уже на следующий день, выставляя их совершенно в ином свете, и тебя же виноватой оставят.       Голова начинает гудеть из-за музыки и всеобщего галдежа, поэтому Катя хватает сумочку и идёт на выход, желая отыскать туалет, чтобы немного освежиться. Выходит в просторный холл и озирается по сторонам, но желаемого так и не видит. Катя вздрагивает, когда её плечи накрывают чьи-то руки, вызывая дрожь, сразу сбивая с мыслей и лишая мнимого спокойствия. Она резко оборачивается. – Тебе вон туда, – Кащей указывает на дальнюю арку, игнорируя её испуганный взгляд. Она стремительно избавляется от чужих рук и уходит, даже не задумываясь, верное ли указанное направление.       Не помнит, как залетает в комнату, закрывается на замок и подходит к раковине. Выкрутив кран на полную, она намочила руки и приложила их к щекам, чтобы хоть как-то себя охладить. Мысли упорно не хотели собираться в кучку и ни за одну из них не получалось ухватиться. Но одно она понимала точно: если она останется сейчас здесь, то последствия для всех будут необратимы, а если просто уедет, то уже потом никогда не найдет в себе смелости вернуться. «Да чтоб ты пропал, Костя!» – сокрушалась Катя мысленно. Ни один мужчина так ловко и легко не выводил её из равновесия, как это делал он. Обычно она крутила ими, а тут крутят ей, как хотят. Её чувствами.       Но она не сбежит.       Катя выходит и натыкается на Кащея, который стоит, привалившись плечом к стене, и курит. Она смогла немного успокоить себя, поэтому будет держать хлипкую оборону столько, сколько сможет. Понимает, что разговора им не избежать. – Пойдем, перетереть кое-что надо, – он лишь махнул ей рукой, уводя в другой коридор. – Здесь нельзя курить. – Это мой ресторан, мне можно, – усмехнувшись на её замечание, он тушит бычок в цветочном горшке. – Прошу.       Дорога на казнь оказалась непозволительно короткой. Они оказываются в небольшом помещении, не похожим ни на кабинет, ни на подсобку. Здесь чисто и аккуратно. Друг напротив друга стоят диванчики, а по бокам какие-то шкафы – вот и весь интерьер. Закрыв дверь на замок, чтобы им не мешали, Кащей вальяжно проходит к одному из диванов и усаживается. – В ногах правды нет, садись, – он хлопает по месту рядом с собой, но Катя и не думала подчиняться этому жесту. Она усаживается на второй диван, на что мужчина лишь хмыкает. – Ну, давай, рассказывай.       Костя добродушно хлопает в ладоши и обращает всё своё внимание на женщину перед собой. Катя раздраженно закатывает глаза и скрещивает руки на груди. От того мимолетного трепета из-за танца не осталось ровным счетом ничего. – Что рассказывать? – она старается мило улыбнуться и склоняет голову на бок. – Всё, милая моя.       Он её точно насквозь видит. Со всеми сомнениями, страхами, кипящей злостью – Катя сама чувствует, что отсвечивает слишком заметно при всём своем желании казаться спокойной и недоступной. Смотря на танец пылинок в воздухе, она шумно вдыхает, а на выдохе прорывается истерический смешок. – Тебе не кажется, что время и место уже не то и не там? – видя его лицо, на котором отчетливо отпечаталось превосходство, хотелось расцарапать. – Я могу лишь сказать, что всё из-за тебя. – О как! – Кащей даже поддается чуть вперед, устраивая локти на коленях. – Ну-ка, давай свою версию событий.       Мужчина в глубине души наслаждался тем, в каком положении она оказалась. Конечно, Катя могла встать и уйти, потому что он её вроде как и не держит, но отчего-то она сидит, вся нахохлившись, словно мокрый воробей. Видит, что ей неприятно, но совестливо ему от этого не становится. Ему хотелось правды. А добиваться её он привык любыми способами. – С тобой я была словно в клетке, а ты знаешь, что мне совсем не претила такая жизнь «сиди дома и помалкивай», – начала она, тоже поддаваясь навстречу, чтобы придать уверенности своим словам. – А Олег дал мне то, чего с тобой никогда не светило. – Дай угадаю, – Костя перебивает и ловит её раздраженный вздох. – Свобода?       Об этом он и без её слов давно догадался, но услышать подтверждение отчего-то хотелось. Даже понимал такое простое человеческое желание. И дело было даже не в свободе как таковой, а в безопасности. Он её за это осуждать не будет. – Да. Представь, не нужно было ходить и озираться в страхе по сторонам, – ей хотелось видеть хоть какую-то эмоцию на его лице, кроме надменности.       Катя понимала, что именно он хотел от неё услышать. Оправдание, почему она лично ему ничего в тот день не сказала, когда приняла для себя решение сбежать. Она просто тогда испугалась его реакции и его действий, поэтому пошла по пути наименьших жертв. И больше всего испугалась собственных чувств – понимала, что могла передумать и остаться. – И как оно теперь? Приятно быть элитной шлюхой на всеобщем обозрении?       Слова бьют больно, словно кнутом. Хочется стряхнуть их с себя, как налипшую пыль. – Заткнись! – он, даже не подозревая, наугад вскрыл своими словами её самые мерзкие мысли, на которых она порой ловила себя, думая о том, что жизнь катится куда-то не туда.       Не хочется ей признаваться, что вся эта красивая жизнь уже давно открыла свою гнилую личину. И Катя от неё устала. От постоянных интрижек, похотливых взглядов, намёков. Никого даже не смущало, что она была замужем! Все видели, какой её муж – холёный московский мальчик, никогда не знавший, какой жизнь может быть за пределами его золотой клетки. Он, бесспорно, был очень красивым и воспитанным на людях, но стоило переступить порог квартиры, как вся его мерзкая натура пробивалась наружу.       Тяжелое молчание начинало давить на нервы, но никто не спешил его прерывать. Кащей понимал, что достаточно остро отреагировал, но слова свои назад не возьмёт. И сказать ещё многое хотелось, но теперь не понимал, стоит ли. Поэтому он лишь проводит руками по лицу, опираясь локтями о колени, и смотрит на женщину выжидающе.       Катя чувствует на себе его очередной взгляд, со счёту уже сбившись. Решает посмотреть в ответ, думает, увидит в них злость, раздражение или даже ненависть, но видит лишь усталость, разом упавшую на чужие плечи. Её начинает поражать смена его настроения. Что это было? Потрясающий контроль над собой или простое принятие ситуации? Ей бы не помешало такое же самообладание, потому что она понимает, что её снова начинает потряхивать от переживших эмоций.       Какой бы сильной она не старалась выглядеть, он расколет её без особых усилий. Она ему не соперник. – Мне всё надоело, – Катя первой прерывает молчание и отводит глаза к окну, спотыкаясь в своем откровении, но не даёт шанса передумать: – Я жалею, ясно? Жалею, что так поспешно тогда поступила. Ты это хотел услышать?       Вместо ответа он внезапно встает и подходит. Присаживаясь на корточки перед ней, берёт её руки и ловит взгляд обратно. – Ты же понимаешь, что извиняться за свои слова я не буду, – это звучит не как вопрос, а как железное утверждение. – Но вбей себе в голову, что я тебе не враг. Если нужно помочь, я помогу. – Да ты что? – его слова вызывают едкую усмешку. – Тебе не противно от меня, а? – Херню не неси, – её слова ему не нравились. Он ощущает, как чужие руки мелко трясутся. Теперь она глаз не отводит, смотрит пристально, и он видит второй раз за день, как всё внутри неё разбивается. Кащей первым закрывает глаза и прижимает её лоб к своему. Дурная. Неужели она до сих пор не поняла, что будь он действительно зол на неё в этот момент, то сценарий их встречи выглядел бы совсем иначе. Это был его прокол, что она видит в нём только враждебность из-за его напористости и местами грубых слов.       Катя оказывается сбита с толку подобным жестом с его стороны. Из головы всё мигом исчезает, оставляя только ощущение его рук в волосах и на ладонях. Кожа горит на лбу. Она чувствует его терпкий дорогой парфюм и запах алкоголя с табаком. На душе вдруг стало подозрительно спокойно, из-за чего сердце замирает, спотыкается и не может пойти снова. Так ли ощущается безопасность – чувство давно забытое, к которому она стремилась, но так и не нашла? А правильно ли вообще всё это? Ей чудится его шёпот, его дыхание, щекочущее щёку, от чего начинают ползти мурашки по оголенной спине. Она вздрагивает, когда он отстранятся, и выжидающе смотрит испуганной пташкой. – Я чувствую себя местной сумасшедшей, – голос прокатывается по мужчине дрожью, волной мурашек на изнанке.       Он крепче сжимает челюсть, когда Катя тянется пальцами к его лицу. Порыв абсурдный, странный, но ей хочется прикоснуться к нему. Снова желания и снова худшее в них то, что она злится не только на себя за свою слабость и неумение выстоять против чужого натиска, но и на него. Злится из-за его молчания, из-за надменной уверенности, что никуда она теперь не денется. – А поцелуй меня.       Сказанные слова что-то закольцовывают внутри её самой – так обрубаются канаты подвесного моста, не оставляя пути назад. – Что же ты делаешь, а?.. – Кащей не узнает своего голоса, пытается вернуть вмиг потерянное самообладание от внезапной просьбы, звучащей, как мольба, но не может, когда видит, с каким отчаянием она смотрит. Он медлит, давай ей и, в первую очередь, себе время, чтобы передумать. Всё трещит по швам. – Я никогда его не любила, – сама не замечает, как подыгрывает ему, отвечая тем же сбивчивым шепотом. – Мне просто с ним удобно. Он отвратительный человек... – Костя не знает, хочет ли он слышать дальше её откровенность. – Я замужем, но не ощущаю себя так, понимаешь?       Она тараном бьется о его лицо, желая вскрыть его нутро, увидеть там хоть толику того, что она сама ощущает. Что не она одна страдала все эти годы от собственного позорного решения, что ему тоже было тоскливо и паршиво.       Что она не одна.       Её нетерпение выливалось через край, грозясь и вовсе прорвать шаткую плотину и затопить всё и всех. – Не молчи, пожалуйста... – голос предательски надрывается вместе с душой. – Какая же ты дура, Астахова, – он называет её девичьей фамилией, давая понять, что не признает её нынешней жизни, надеясь, что она сможет уловить подтекст.       У неё внутри всё взрывается, на радостные атомы распадается, стоило только это услышать и увидеть его потеплевший взгляд. А у него сердце к горлу подскакивает от переполнившей его легкости. Всё ушло, растворилось, исчезло, оставляя взору только её плохо сдерживаемую улыбку и блестящие от слёз глаза. В этом была его слабость – он не мог долго на неё злиться, потому что она всегда развеивала всю его какую-либо ненависть, раздражая ещё больше.       Минус на минус. Клин клином. – О чём ты просила? – наконец она видит прежнего Кащея, самодовольного, с ехидной улыбкой на обветренных губах. Он невесомо ведёт одной рукой по её, чуть усиливая нажатие в районе ключицы, и нежно мажет по шее. Придерживает ладонью голову Кати под челюстью с какой-то трепетной бережностью и выжидающе смотрит.       Она запоздало осознаёт, что действительно дрожит от его слов, от этого щекочущего чувства – предвкушения.       Страсть загорается внутри не искрой – настоящим, разрушительным пожаром. – Поцелуй меня, – Катя улыбается, и эту улыбку он ощущает в полной мере: она отпечатывается на его губах.       Он сразу целует жадно, напористо, не давая и шанса передумать и отступить. Тянет её за собой наверх, тут же зарываясь пятерней в черных волосах и с силой стискивая талию. Словно дорвавшийся до источника путник. Она сжимает его белоснежную рубашку, так ему неподходящую по цвету, в районе груди, и его сердце гулко бьётся об её руку. А второй царапает загривок, добираясь до кучерявых волос.       Костя шумно выдыхает, почти стоном, когда она открывает рот, отвечая ещё большим напором. Вино и водка смешиваются на языках, являя кислый привкус, но думали они о нём сейчас в последнюю очередь. Руки не задерживаются на одном месте, исследуют, ни один участок горящей кожи не оставляя без внимания. Катя разворачивается, чтобы в следующую секунду толкнуть мужчину на диван и, не давая ему никакой передышки, тут же усаживается на разведенные колени, вжимаясь так, что между ними не пролезет и лист бумаги.       Ей кажется, что она слышит треск своего платья: Кащей даже не замечает, как сильно тянет несчастную материю в области поясницы, чтобы запустить под ткань свои руки. Ему уже мало её шеи и открытой спины – ему нужна она вся без остатка. Он целует, целует, целует. Горько и властно.       Катя уже не понимает, где она и кто. Катя теряется в своих острых ощущениях.       Возбуждение слишком сильное, чужие руки слишком горячие, а поцелуи лишают какого-либо здравого смысла. Это то, чего она хотела – забыться, чтобы окружающий мир ко всем чертям катился и оставил её в покое. На периферии сознания мелькает дохлая мысль об измене. А кому чему ей изменять? Свидетельству о заключении брака? Человеку, который относится к ней как к красивому дополнению? Пусть тоже катится к черту.       Она слишком напористо старается расстегнуть пуговицы на рубашке, что даже почти отрывает одну. – Полегче, милая, – у него находятся ещё какие-то силы, чтобы пошутить в этой ситуации, но она, кажется, его даже не слышит. Слишком увлечена терзанием его пуговиц.       Он собирает её волосы в кулак и оттягивает, чтобы открыть себе доступ к шее, давая тем самым и ей, и себе вдохнуть душного воздуха. В комнате очень быстро стало жарко. Мужчина не контролирует силу, с какой терзает тонкую нежную кожу, так что там обязательно останутся яркие засосы. Катя стонет громко, совершенно не стесняясь, что кто-то может услышать. Она жмётся ещё ближе и ближе, хочет отпечататься в его теле, ощущая сквозь одежду чужое возбуждение. Тяжело дышит и не может надышаться: кислород никак не желает задерживаться в легких. – Я люблю тебя, – Катя улыбается осоловело и пьяно, отрывая его от своей шеи, и смотрит в глаза. Звучит как бред сумасшедшей, но это мысль ясна и проста как никогда: она и не переставала его любить. – Катя... – он мажет языком по её нижней губе, прихватывает зубами и смакует отдающее мурашками признание. Он тоже.       Костя снова целует. И снова в исступлении, словно в последний раз. Пальцами стягивает по предплечьям тонкие лямки платья, открывая себе больше женского тела. Жадно скользит по аккуратной груди и тут же сжимает, вызывая звонкий стон – грудь её главная слабость. Катя готова взвыть от новых ощущений, но только сильнее ёрзает по его паху. И наконец расправляется с последней пуговицей, распахивая рубашку, и рваными движениями приказывает ему снять её. Мужчина нехотя отрывается и стягивает вещь, отбрасывая на соседний диван. Катя, довольная собой, прижимается голой грудью к его и нарочно медленно двигается вверх и вниз. Соски трутся о чужую кожу, и возбуждение накатывает с новой силой, прокатывается мурашками, дрожью, тугим узлом внизу живота, который, казалось, скрутился уже до невообразимого предела. – Сними, – она не узнает его голоса. Слишком низкий, рокочущий, заставляющий естество сладко сжиматься.       Её почти что лихорадит. Катя повинуется и встает с его колен, чтобы скинуть платье. Она отбрасывает назад спутавшиеся и прилипшие к потной шее волосы, старается не упасть на дрожащих ногах, когда скидывает туфли и стягивает дорогую ткань с себя, которая услужливо собралась на поясе. Оно с шелестом скользит по бёдрам и падает к ногам. Собственное сердце не грохочет волнением. Оно умирает с каждым ударом.       Если бы можно было съесть глазами, то он бы давно уже это сделал. Сожрал бы без остатка, как голодный обезумевший зверь. Катя до невозможности красива, и эту красоту дико хотелось спрятать, чтобы больше ни один сальный взгляд не коснулся её чистой кожи. Она находит в себе ещё силы, специально его дразнит, запрокидывая голову, когда проводит руками по своей груди, по плоскому животу и опускается к бёдрам. Сжимает их, царапая, и протяжно выдыхает полустоном.       Смотреть на это совершенно не было сил, поэтому Костя резко тянет её и подминает под собой. Словно в наказание снова целует порывисто, вылизывает рот, отвечая на каждый укус укусом. Она уже точно посадила свой голос, потому что из горла вырывается какой-то натужный хрип, когда чувствует его руку у себя между ног, а язык на груди. Хочется сжать бёдра, чтобы усилить удовольствие, но Катя только скрещивает свои длинные ноги на мужской пояснице и тянется руками к ремню на брюках.       Она беспредельно мокрая и горячая. И от этого сносит голову – от осознания, что всё это для него. Катя отдает всю себя без остатка, открытая и душой, и телом, беззащитная; она льнёт к его опухшим губам, остервенело целуя, одновременно проходясь пальцами от влажной головки до основания, нежно обхватывая, чтобы провести сжатым кулаком по всей длине.       Его пальцы бесстыдно ласкают, цепляясь за край белья, как последней баррикады. Кащей даже успевает допустить мысль о том, как он всё ещё держится в этой горячке. Чувствует уже её пальцы на члене и толкается несколько раз, отрываясь от губ и шумно выдыхая. Последние капли терпения стремительно испаряются, и он снимает исподнее сначала с неё, резко размыкая её ноги на своей пояснице, а потом и себя – и всё это бесформенной кучей отправилось к платью у подножия дивана.       Он почти падает на неё, потому что Катя тянет его обратно, цепляется за крепкие напряженные плечи так сильно, как если бы висела на отвесной скале, пытаясь не упасть. Ногти врезаются в твердые мышцы, оставляя глубокие следы, и она едва видит, что делает, не в силах отстраниться от Кости. Мужчина входит резко, и Катя сильно зажмуривается, в немом крике открывая рот. Он не даёт ей передышки, чтобы привыкнуть, и начинает двигаться быстро – так, что ей кажется, что шлепки будут слышны за пределами этой комнаты. Она чувствует, как качается её грудь от каждого толчка, и хочет, чтобы его руки оказались на ней. Катя терзает его затылок и шею, обхватывает ладонями лицо, чтобы поцеловать, но получается только мазнуть по подбородку. Кащей утыкается ей в шею, и она слышит каждый его выдох, еле различая в них тихие стоны.       Мужские руки крепче сжимаются на её ягодицах и бёдрах, и нет ничего правильнее этих горящих широких ладоней, оставляющих следы, словно ожоги. Она до смерти хочет его опять поцеловать, поэтому тянет за волосы и впивается мокрым поцелуем, пошлым шепотом припечатывая его имя прямо ему в рот. У Кости всё внутри горит от ярких ощущений, от её голоса и стонов – этот пожар и не думает останавливаться, пока не уничтожит, оставляя после себя лишь их обугленные останки. Его движения становятся рваными, общий дикий темп сбивается из-за того, что каждый стремится друг к другу, стремится испить сполна, иссушить.       Мало, мало, мало.       На глаза резко наплывает темнота, она проваливается в пространстве и судорожно сжимается, едва чувствуя, как её трясёт от накатившего оргазма. Он срывается следом – жаром, затапливающим изнутри. Костя дрожит вместе с ней, утыкаясь со стоном влажным лбом ей в плечо. Его на время оглушает, и он не слышит собственного дыхания, ощущая только бешено колотящееся сердце в ушах.       Катя чувствует только рваные выдохи на своей коже и дрожь, отдающуюся в каждой клеточке. Вся обстановка вокруг разом выцвела, померкла, размазалась, оставляя только четкий силуэт напротив.       Когда дыхание выравнивается и ощущение реальности возвращается, Кащей приподнимается, хватает её за ноги, целуя в коленку. Держит на весу, пока сам принимает сидячее положение, и укладывает их себе на бёдра, со щемящей нежностью поглаживая. Катя тянется следом, утыкается ему в плечо и прижимается губами, якобы невзначай, смотря в одну точку.       Вот и пришли те самые последствия, являя собой последующий выбор. – Жалеешь? – он решается первым нарушить совсем не давящее молчание, скосив взгляд на нечитаемое женское лицо.       Она лишь улыбается и мотает головой, не поднимая на него глаз. В душе прекрасно спокойно, а в теле небывалая легкость. Недавнее всё ещё слишком сладко отзывается, вибрирует где-то на подкорке. Отчего-то хочется смеяться, но она давит в себе этот порыв – он будет совсем неуместным.       Но улыбка тут же гаснет, когда одна гадкая мысль, подобно стреле, резко пробивает её кроличье сердце. Он тобой воспользовался. Он тебе отомстил. Катя переводит испуганный взгляд на него и тут же спешит выпалить совершенно искренне: – Прости меня за всё.       «За то, что так подло с тобой поступила. За то, что наплевала на твои чувства тогда», – проговаривает только в мыслях, зная, что ему эти слова не нужны. Он всё понимает. А она понимает, что просит о слишком многом.       Мужчина хмурит брови, крепче сжимая её коленку, будто точно догадался, о чём она подумала. Обнимает её за плечи, вселяя уверенность, что не оставит, не после всего, что было, не после всего сказанного. Обратного не воротишь. Как бы он ни старался вытравливать её из своих мыслей, сердца, как бы ни старался переключиться на других, забыться, всё равно не мог. Перед ней мужчина оказывается обескуражен и безоружен. – Справимся, Катюх.       Но Костя не простит. Не сейчас, но обязательно позже, когда будет готов окончательно отпустить прошлое, разделившее их жизни на до и после. На «после», в котором его жизнь перестала иметь смысл, сливаясь в один долгий и тяжелый день. Но сейчас Катя беспардонно в него ворвалась – бурей, штормом, восполняя всё за прошедшие годы; сметая бурлящей волной города, оставляя пустую землю, давая тем самым шанс построить что-то совершенное новое, учитывая свои прошлые ошибки.       Он тянется к ней за поцелуем, а она охотно отвечает. Поцелуй закольцовывает невысказанные просьбы и обещания, которых слишком много, чтобы сейчас говорить о них вслух – время для них обязательно придёт.