По ту сторону

Его пальцы, такие тонкие и хрупкие, словно выбитые искусным мастером из самого чистого мрамора, пробегаются по блестящим клавишам, будто и не касаясь вовсе. Такая скорость, что дух захватывает, а он ведь даже не смотрит. Так в четыре, нет, в шесть рук не сыграют, а он сидит один, и ступни его в дорогих начищенных туфлях аккуратно давят на педали, словно нет в этом никакой сложности. Его музыка завораживает, она плавная, будто озеро в самый безветренный день, от глади которого, как от серебряного зеркала, отражается каждое дерево, каждая ива, склонившая свои лохматые ветви к воде. Но вдруг поднимается шторм, гроза и шквальный ветер рушат идиллию, рвут ажурные листья, и вот уже озеро беснуется, плещется, готовясь потопить в своей мутной бездне всё вокруг. Остервенело перебирает клавиши, играя по памяти, зал заполнен восхищёнными вздохами и водопадом нот, а он лишь ускоряется, наседает на слух зрителя, не делая ни единого промаха. Финальные аккорды — гроза идёт дальше, неся за собой хаос и разруху, а озеро, захлестнувшее свои берега, медленно успокаивается, готовясь вновь стать оазисом безмятежности. — Блестяще! — зал грохочет аплодисментами и возгласами, оживая после минуты безмолвной тишины. Ему рукоплещут. И молодой человек, юный ещё совсем, мягко поднимается со своей банкетки, спокойно склоняя голову, но в глазах его, скрытых от восторженной публики, пляшет адский огонёк дьявольского удовольствия. Эйфория обожания, услада любви — он отвечает на неё притворной скромностью, пока в душе беснуется пожар. — Попрощаемся с гениальным Венти Барбатосом, исполнившим в завершении своего концерта непревзойдённую по сложности пьесу «Озеро на опушке леса» — Время пришло, — он за сценой. Венти знал. Знал, что так будет. Знал, что сегодня. А потому он без страха смотрит в блестевшие алым глаза, проходя глубже за кулисы. — Вернее, пришло оно двадцать минут назад, но я благосклонно решил позволить тебе доиграть свой финальный концерт. Поразительно гениально, я не встречал среди смертных столь талантливых людей. — Ты подарил мне талант, — он улыбается ему, но так обречённо, что чёрную душу демона трогает тень печали. — В обмен на это. Венти стучит пальцем по своей груди, чувствуя, как бьётся напуганное приближением смерти сердце. Но ускорило оно ритм не только от страха: Венти — человек искусства, смотрящий на мир своими бирюзовыми глазами под отдельным углом — романтическим, символичным. И образ демона с кровавыми разводами на дне янтаря его глаз, полуулыбкой на бледных губах и вечной мудростью в холоде точёных черт не может не пленить разум. Венти соврёт, если скажет, что не очарован, что не жил все десять лет, мучаясь ночами сладкой негой воспоминаний о той встрече на прóклятом перекрёстке, о блеске рубинов крови на острие ритуального ножа и пламени клятвенного поцелуя, поставившем мрачную печать на что-то внутри, что звалось душой. — Разве я создал нечто внутри тебя? — демон смеётся, и клыки его, нечеловечески острые, блестят в отсвете сцены. — Лишь дал парочку шансов, помог слепым заметить твоё сияние. — Что толку говорить об этом? — он шагает к своему палачу ближе, чувствуя, как трепещет сердце. — Скажи мне перед смертью только своё имя. — У меня так много имён: Фораи, Молох, Моракс, кто-то даже зовёт богиней Маат, — он задумчиво щурится, ближе склоняясь к юноше. — Какое тебе нравится? — Моракс, — словно вязкую смолу катает по языку, пока достаёт нотную папку, косым почерком выводя демоническое имя над первым скрипичным ключом. — Смогу я сыграть это в аду? Дьявольски глаза бегут по строкам нот, разглядывая сложность паутины пауз и звуков. И холодные черты его лица трогает улыбка. — Такую музыку не сыграет ни одна душа на земле, — уста, пылающие жаром чистилища, накрывают холод смертных губ, и в когтистой лапе его, скрытой тканью перчатки, зажата бледная и вымотанная душа, похищенная им ещё десять лет назад. Сердце, крохотное и пугливое, тщетно сжимается ещё раз и глухо замолкает, словно устав бороться. — Так пусть она встречает смертных по ту сторону.