Мы не предатели, но как же легко друг друг отпустили

Аньлэ прекрасно знает, что поступает неправильно, руша к чертям последние воздвигнутые между ними стены. Но с другой стороны, какова вероятность, что наставник прислушается к просьбе мятежного ученика и отдаст принцу эту записку? Ничтожно мала, чтобы даже думать о ней. В конце концов, он сделал все, чтобы господин Се Лянь узнал о восстании своего народа. Завтра на золотом пиру все и решится, ведь сейчас информируют стражу. И кажется, господин Ци Жун будет разочарован в единственном потомке, ведь тот не решился поднять меч против того, кто давно похитил его сон и сердце. Руки дрожат, из-за чего строки не просто размываются, но и скачут, делая все, чтобы слов нельзя было разобрать. Волосы неприятно лезут в глаза, не давая сосредоточиться на клочке бумаги. Лента была оставлена в саду, перед его побегом, поэтому волосы закрывали лицо, скрывая горячие слезы от этого мира. Создавая иллюзию побега, возможности все исправить. Что может быть легче, чем просто поговорить? Переубедить всех, убедить сохранить это подобие мира. Ему остается лишь забиться в угол и ожидать неизбежного. Кто же знал, что ему придется проводить последние часы своей жизни в месте, где он впервые очнулся, которое возненавидел всей душой. Место, в котором он осознал, что привязанность переросла во что-то иное. Понял, кем же он по итогу стал и что натворил своим бездействием. Возможно, все и вправду можно было изменить, но теперь, как и раньше, он не видит в этом смысла. Чужая, такая искренняя и солнечная улыбка, от которой на душе сразу становилось лучше. Ямочки, которые всегда были на виду, позволяя собою любоваться. Веснушки на кончиках ушей, носа, на шее, даже самых бледных ему позволяли касаться. Буквально выжидая и радуясь таким редким прикосновениям, боясь спугнуть его и дрожью век или громким дыханием. После же, неловко краснея, говорить, что уснул на обеденном перерыве. Скрывая то, что давно знает о привычке своего друга всматриваться в черты лица и тихо любоваться чужими изъянами. Он был сам по себе недостижимым идеалом, но таким родным и нужным, так что жизнь без него просто не имела смысла. Голос его был звонок и чист, часто понижаясь до шепота. Они ведь слишком часто шли на какие-то авантюры, просто чтобы чуть дольше побыть вместе. Каждый его жест завораживал, а действия этого принца несли свет прямо в душу. Даря внимание и заботу, от которой становилось слишком тепло и слишком омерзительно от себя. Тепло, которого ему не хватает. С первой их встречи принц был настоящим, и он ни разу не играл при нем. Плача, срываясь в истерику, но он всегда был открыт для Аньлэ, показывая, насколько он ему важен. Поэтому ли он возненавидел свой статус и народ? Перестал тех слушать и пытаться помочь своим людям. Своей единственной семье? Он просто пытается отвлечься, не замечая, как ногти царапают кожу головы. Не замечая, как губы шепчут мольбу о прощении. Ведь он сожалеет, обо всем и ни о чем одновременно. В комнате, будто как в склепе, холодно, поэтому ли он дрожит? Поэтому ли слезы кажутся такими горячими? Цяньцю для него был единственным солнцем в этом мире, единственной причиной, по которой он, будучи ребенком, хватался за эту жизнь. И желание заменить его, став таким же, переросло в мечтания просто быть рядом до конца. Всегда поддерживать его, успокаивать, делить с ним все: и горесть, и радость от новых свершений. Почему же желание приблизиться к солнцу стало целью быть верным для светила спутником? Они не должны были быть так близки. Просто друзья, соученики, но не те, кто специально добивается чужого внимания, взгляда, который заменял им кислород. Лан Цянцю никогда не должен был видеть в нем кого-то большего, чем друга. Это неправильно, а в их случае вызывает лишь чужие всхлипы и подавление криков укусами собственных запястий. Лучше бы он ослеп, оглох, никогда бы не узнал, что принц видит в нем возлюбленного. Что доверяет ему настолько, что уже без раздумий прикрывает его своей спиной, вызывая лишь истерический смех. Слушая в очередной раз план по свержению власти, он мог лишь привычно корить себя. Шансы были давно упущены. Никто не мешал ему вновь проклясть себя и свою глупость. Даже Ци Жун вел себя более сдержанно, но также следя за ним. Ибо кто захочет, чтобы все сорвалось в последний момент? А он, казалось, был единственным, кто не рад ни этому плану, ни желанию своей семьи. Легче ведь осудить других, стоя в стороне, чем попытаться им помочь и переубедить. Выбрать тактику невмешательства и просто отдать контроль над всем другим людям. Жалкая шавка подумала, что обрела себе соратника. Чужой смех все еще бил по ушам, не давая успокоиться, просто подумать и смириться с неизбежным. Ведь все были уверены, что он без раздумий возьмет в руки кинжал, лишь чтобы вогнать в сердце, что уже давно было ему отдано. Что может быть легче, чем предать человека, который безоговорочно тебе доверяет? Аньлэ искренне ненавидит себя, не просто за все содеянное, а за то, на что обрекает знакомых людей. Тех, кто принял его, пытался поддержать, и просто был рядом. Ненавидит за разочарование в глазах своего небожителя. Как радость от общения со своим потомком переросла в неприязнь. Ведь Аньлэ полностью грешен и грязен от собственных мыслей и действий. Одним своим существованием уничтожая и руша абсолютно все и вся без исключения. Он хочет кричать. Наконец выплеснуть свои эмоции. Единственное, что он сделал, это передал записку наставнику, попросив того проверить врата. Просто надеясь, что у него есть время сделать все самому и попытаться перед финалом переиграть партию. Его просьбу принимают с ожидаемым удивлением, но в итоге улыбаются и желают удачи, что-то говоря о том, что у них вся жизнь впереди, и он рад, что теперь они смогут решить все недомолвки между собой. У Аньлэ от этих слов сердце замирает, но он улыбается, криво, фальшиво, зная, что это не поможет, только он не знает, как отреагировать на чужие слова. Он склоняется перед наставником в последний раз, а после бежит со всех ног к главному павильону. Пускай под дождем бегать нельзя, и его заносит на поворотах, но эти слова нужно сказать до начала приема, до начала неизбежного. Он, что ожидаемо, врезается в своего принца и улыбается ему неловко, но счастливо. — Я тут тебе признаться хотел, — Цянцю расцветает только от понимания того, какие слова сейчас слетят с чужих губ. Радуется, как ребенок, чтобы уже вечером держать на своих руках окровавленное тело единственного друга и возлюбленного, — Я люблю тебя.