В оковах

конец февраля, 1989 — Ну что, отшили мы синих, пацаны! — Вова Адидас стоял перед толпой, взрывающейся победным криком, — Нет их больше с улицей. Теперь здесь всё по-другому будет, — под одобрительные возгласы он пожимал руки сначала суперам, затем – скорлупе: всё как положено, — Айда в качалку! Посмотрим, над каким златом Кащей чах. В каморке нашлись магнитофон и целая коллекция кассет с записанными песнями, и теперь, когда, поставив его в центре зала на лавочку, они включили музыку, всё вокруг стало ещё более праздничным. Огнём горели глаза, улыбки не сходили с лиц и, кажется, стали только шире, когда Адидас, отодвинув край пыльного ковра от стены, достал заначку: — Гуляем, пацаны! — он, немного подумав, разделил находку между суперами, — На-а! В кино свою своди. — А с этим чё делать? — из-под дивана вместо сокровищ, к большому своему сожалению, Марат вытянул прошлогодний, заляпанный чем-то масляным, календарь с грудастой блондинкой в бикини и пустой пыльный шприц. — Выкинуть к чертям собачьим! Ничего, пацаны, скоро мы здесь всё зачистим от этой падали. Зима, Турбо, сейф тащите – вскрывать будем. И снова послышались хохот и улюлюканье, и музыка со всех сторон. А на душе хорошо было, легко так – свободно. Адидас стоял в центре комнаты под пристальными взглядами пацанов, замерших во взбудораженном предвкушении, пот стекал со лба, а он работал то ломом, то дрелью в попытках высверлить узел замка. Когда дверца, со скрипом поддавшись, наконец открылась, Адидас, запустив руку в пыльные недры ржавого сейфа, достал револьвер и горстку патронов. Покрутив найденное в руках, он поднял револьвер вверх, показывая его пацанам. — О-о-о! Не стреляй, не стреляй! Адидас, возмущённый чьим-то выкриком, развернулся и хотел, было ответить, когда его взгляд выхватил вдруг в толпе чужое – женское – лицо. Он так и замер: с револьвером в руке, направленным к потолку, разглядывая девушку – таких он здесь раньше не видел. Кажется, в дурманящем шуме празднества никто даже и не услышал, как хлопнула тяжёлая входная дверь. А она, разинув рот, стояла как вкопанная и смотрела куда-то вниз, к полу – на взломанный сейф. — Вы чего тут?.. — А ты чья будешь?

***

Марина лежала на боку в своей кровати, подтянув колени к груди и с головой укрывшись одеялом – лежала в чём пришла, не переодевшись. Дневная смена тянулась в этот раз долго и особенно мучительно, а усталость, скопившаяся за неделю, теперь, казалось, брала своё, иной раз не давая сделать глубокий вдох, она сковывала измученное тело. Руки мёрзли весь день: ещё с утра, когда Марина вышла на улицу без перчаток. От самых пальцев, опухших и покрасневших, дрожь волнами расходилась к плечам – и дальше по телу. Ватное одеяло никак не помогало согреться, её начинало трясти; хотелось чихать. Марина знала, что могло ей помочь унять эту противную дрожь: ей нужно было отвлечься. Да, просто отвлечься и ничего больше. Выпить что-то разогревающее, покурить, сыграть в карты. В этот раз она точно не будет заходить дальше. А если Кащей предложит – Марина просто оттолкнёт его руку со шприцом и, развернувшись, уйдёт. Поднявшись, она поставила кассету с “Manchester et Liverpool” и подошла к зеркалу. По его пыльной блёклой поверхности ползла трещина. Под неярким светом настольной лампы Марина тонким слоем наносила серебристые тени. Напевая “Je t'aime, je t'aime”, она растушёвывала на щеках помаду – для лёгкого румянца; иголкой, почерневшей за время использования, проходилась по слипшемся от туши ресницам. Деревянный гребень с редкими зубьями застревал в спутанных волосах, но Марина, морщась от боли, упорно тянула его вниз. Сегодня впервые за долгое время хотелось, спрятав следы усталости, выглядеть особенно хорошо. Со дна нижнего ящика она достала чёрные капроновые чулки и, по очереди ставя ноги на стул, натягивала их, наслаждаясь нежностью тонкого кружева на бледной коже. В столе нашёлся флакон “Чёрной магии”, пары капель, размазанных по шее, хватило, чтобы медовый аромат с нотками терпкой розы окутал Марину с головой. Теперь, когда то сковывающее ощущение в груди прошло, дышалось совсем иначе, а перед зеркалом стояла уже совершенно другая Марина: посвежевшая, с огоньком в блестящих глазах и с щеками, краснеющими румянцем – пусть и искусственным. По улице она, закутанная в лёгкое пальто, шла быстрым шагом, сокращая путь через дворы. В темноте сгущающегося вечера её почти не было видно – лишь изредка свет фонарей выхватывал тонкую фигуру, спешащую к окраине района. В голове ещё крутились строчки о туманном Ливерпуле и потерянной любви, когда, открыв тяжёлую дверь в подвал, Марина вдруг почувствовала, что что-то шло не так. Шум голосов, лязг тренажёров и вездесущий запах пота были ей привычны, вот только на этот раз смех, отражавшийся от сырых стен, казался слишком громким и раскатистым, а звонкие мальчишеские голоса, сливаясь с низкими мужскими, превращались в гул, среди которого Марине не удавалось разобрать ни слова. Но несмотря на это, в одном она была уверена: они что-то праздновали, врубив магнитофон на полную громкость. Раздражение густой волной растекалось по телу вперемешку с неясным волнением, тугим узлом завязавшимся где-то в животе. Марина пацанов этих не любила. По вечерам от их громких голосов болела голова, а Кащею они, очевидно, доставляли немало проблем, с каждым разом делая его всё более раздражительным. Но больше всего Марине не нравились их взгляды, которые она, казалось, чувствовала даже затылком. Каждый смотрел по-своему: кто-то – с нескрываемым превосходством и как-то свысока, в чьих-то глазах читалось презрение, а в чьих-то – жалость. Кащея уважали, его боялись, и Марина понимала, что за его спиной была в безопасности – ни сказать, ни тем более сделать что-то они не могли, пока он рядом. Только смотрели. А сейчас, стоя у двери, Марина гнала от себя желание, развернувшись, сбежать и остаться незамеченной. Она, всё же отпустив дверь, прошла вперёд, неустанно напоминая себе о том, что за дверью каморки, которая уже виднелась где-то за спинами пацанов, ей удастся найти покой, забывшись в алкогольном дурмане. Может, в этот раз Марина даже согласится открыть сейф… который теперь почему-то стоял в центре качалки – вскрытый. Что они задумали? Застыв в немом удивлении, она смотрела, как кто-то достал револьвер и, покрутив в руках, поднял над головой, показывая его остальным. Дрожь волной прошла по Марининой спине, спускаясь к ногам, будто приросшим к полу. Они же сейчас и остальное вытащат – а ведь там, в глубине под картонкой, лежал их с Кащеем свёрток. В недоумении Марина сделала ещё шаг, ощущая колкое раздражение где-то под сердцем: неужели они, так самонадеянно вскрыв то, что принадлежало Кащею, думали уйти безнаказанными? Молчать Марина больше не могла, хоть и знала, что слушать её вряд ли кто-то станет. — Вы чего тут?.. — все взгляды устремились к ней, и на миг, показавшийся Марине вечностью, в комнате повисла звенящая напряжением тишина. Тот с револьвером, замерев, тоже смотрел, в задумчивости сведя брови к переносице. — А ты чья будешь? — он подошёл ближе. Такого, с усами, Марина раньше здесь не замечала. Она, возмущённая происходящим, хмурилась и хотела, было, ответить, когда заговорил кто-то из толпы: — А-а, пацаны, так это ж эта… К Кащею на блядки ходила, они там пялили её все вместе. Подстилка его короче. — Турбо! — Ну чё Турбо сразу? Неправду что ль говорю? — Ты скорлупе какой пример подаёшь? Уважительно к даме нужно, даже к такой, — он пренебрежительно махнул рукой в её сторону, — К Кащеевой. Ей было не привыкать к такому отношению, и сейчас, когда рука Турбо снова потянулась к сейфу и вытащила оттуда свёрток, Марине было тем более всё равно, кто и что о ней думал: её волновало совершенно другое. — Что вы здесь устроили? — прежнее волнение схлынуло, не оставив за собой и следа. Теперь, когда глаза застилала мутная пелена усиливавшегося с каждой минутой раздражения, Марина стояла прямо, вытянутая как струна, — Что вам Кащей скажет? — она подошла ближе к Турбо, протягивая едва трясущуюся руку, — Отдай, это не ваше. Он отстранился и, заинтересованный её реакцией, принялся разворачивать свёрток: — Как не наше? Всё, что нашли, теперь наше, — Марина не отступала, надеясь уловить момент и вырвать из его рук то, что принадлежало Кащею. И ей. Она резко подалась вперёд, но Турбо оказался быстрее: он поднял свёрток на высоту вытянутой руки, не давая ей схватить его. Сколько бы Марина ни тянулась, сколько бы ни прыгала в отчаянных попытках забрать своё – ничего не получалось. Тяжёлая рука легла на её плечо, и Марина, обернувшись, смотрела теперь на незнакомца с револьвером. — Тебя как звать? — Марина. — Так вот, Марин, не скажет нам Кащей ничего больше, — по комнате прокатилась очередная волна смеха, а она, замерев в ещё большем недоумении, уставилась на него широко распахнутыми глазами, — Нет Кащея с улицей теперь. — Как нет? — сердце пропустило удар, а ком, выросший поперёк горла, мешал сделать новый вдох. Они убили его. И Марину теперь убьют. Надругаются и убьют. Она знала, что они делали с такими девушками – Кащей рассказывал. Оставшись без его защиты, Марина понимала, что надеяться могла только лишь на себя. Окружённая со всех сторон, она знала, что шансов на спасение было немного, и с каждой секундой, проведённой здесь, их становилось только меньше. — Выдохни. Отшили его. Не место здесь таким, да, пацаны? — со всех сторон послышались одобряющие возгласы, но “выдохнуть” у Марины так и не получилось. Кащея – жив он или мёртв – по близости не было, а значит, никто им не помешает расправиться с ней точно так же, как и со старым сейфом. — Опа! Смотри-ка, Вов, чё тут у них! — Турбо протягивал раскрытый свёрток, с откровенным отвращением глядя то на его содержимое, то на Марину. Вот что играло ей на руку: если им противно, то связываться они не станут. Зацепившись за эту мысль, Марина собралась с силами и, вдохнув сырой подвальный воздух полной грудью, выпрямилась, а руки, зажатые до этого где-то за спиной, сложила на груди. — Не-е, это всё их, пацаны. Ушлое. Нам такое ни к чему, — выхватив свёрток из рук Турбо, Вова небрежно бросил его куда-то к Марининым ногам. На то, чтобы поднять и броситься прочь, ушло не больше пары секунд. За спиной раздался очередной взрыв смеха, но Марине было уже всё равно: она бежала, задыхаясь и не видя перед собой дороги. Слёзы текли сами собой, глаза разъедала потёкшая тушь. Повезло – в этот раз ей очень повезло. За углом Марина, согнувшись, переводила дух. От бега кололо в боку, волосы под шапкой взмокли от пота, а от вечернего настроения не осталось и следа. Теперь о нём напоминал только стойкий аромат духов, пробивавшийся даже через верхнюю одежду. На негнущихся ватных ногах она брела к знакомому подъезду; каждый шаг отдавался гулкой болью в груди. Голова кружилась, мыслей никаких не было: только отзвук ударов сердца, стучавшего где-то в висках. У подъезда Марина снова остановилась и, прислонившись к холодной стене дома, закурила. Никотин, растворяясь в крови, приводил её в чувства, и уже через считанные минуты Марина прокручивала в голове последние события в попытках дать им хоть какую-то оценку. Одно было ясно наверняка: она отделалась лёгким испугом, а вот что случилось с Кащеем и как он допустил подобное, ей и предстояло выяснить. Впрочем, он и сам всё расскажет, если окажется дома. Марина огляделась: его Иж, обычно припаркованный неподалёку, сейчас куда-то пропал. Постояв на улице ещё с минуту, она всё же решила подняться. Подъезд в этом доме никогда не запирался. Оказавшись на втором этаже у старой обшарпанной двери, Марина постучала, но ответа не последовало, и она собиралась уже уходить, когда её взгляд привлекли алые капли на грязной подъездной плитке у самой двери. Кровь. Значит, он точно был здесь или, по крайней мере, приходил раньше. Марина постучала снова – теперь настойчивее, и, не дождавшись ответа, потянула ручку двери. Оказалось не заперто. Духота разливалась в темноте коридора, откуда-то из глубины квартиры доносился шум бегущей воды. Марина бывала у него и раньше, поэтому, переступив через кожаный плащ, лежавший на полу коричневым комком, она уверенным шагом прошла к ванной. — Вот нахер ты так долбишься-то, а? Не видела что ль, что там открыто? И без тебя башка трещит, — Кащей сидел на полу в чём пришёл, даже не разувшись. Его серый свитер покрывали тёмные пятна крови, натёкшей, видимо, откуда-то с шеи. Кудри – тоже все в запёкшейся крови – прилипли к голове, а на лице, казалось, не осталось и живого места. Пустым взглядом Кащей уставился куда-то в пол, и рука, в которой он сжимал недопитую бутылку водки, едва заметно подрагивала. Марина так и стояла: замерев в дверном проёме и в удивлении поднеся ладонь к губам. Она смотрела на Кащея и не верила своим глазам – не мог он, державший всю улицу в своих руках, способный задавить авторитетом любого, выглядеть сейчас настолько… Жалко. Это простое слово вызывало неясную смесь чувств в её груди, но, казалось, никакое другое не передало бы увиденное так же ярко. Эта картинка, застывшая в Марининой памяти, ещё не раз всплывёт перед её глазами. Сделав глоток водки, Кащей обратился к Марине: — Ну чё уставилась? Шла бы ты отсюда. Не видишь что ль: человеку и без тебя тошно. Но Марина его слов будто не слышала. Её взгляд привлекли алые разводы в раковине и такие же алые капли под ней. В углу валялось смятое полотенце, некогда белое — сейчас же оно было измазано в крови. Видимо, Кащей пытался, умывшись, избавиться от следов произошедшего. На полу рядом с ванной, где сидел Кащей, бесчисленным полчищем скопились рваные бинты, какие-то тряпки и куски старой ваты – тоже в крови. В ржавой ванне набиралась вода. Всё говорило о том, что сил, чтобы привести себя в порядок, ему не хватало. В голове роились вопросы, но Марина, сдерживаясь, не спрашивала ничего – она молчала, боясь вывести Кащея из себя неосторожным словом. Опустившись на колени рядом с ним, Марина взяла одну из ваток и хотела, было, смочив её в спирте, поднести к его лицу, когда он перехватил Маринину руку, крепко сжав её пальцами. — Даже не думай. Где дверь – знаешь, — Кащей отстранился, и на его лице застыла болезненная гримаса. — Я могу помочь, — Марина всё не отступала. Уловив удачный момент, одной рукой она крепко прижала его голову к своей груди, а другой – прижгла рану над бровью. Кащей зашипел от боли, вырываясь из её хватки. — А-ах, ты ж… Тебя лезть просили? Поможешь, если свалишь отсюда нахер. Не до тебя мне сегодня, Марина, — мутная вода всё бежала из проржавевшего крана, и Кащей, со вздохом развернувшись, выключил её. — Успокойся. Я же вижу, что тебе плохо, — будто в подтверждение к её словам Кащей попытался подняться на ноги, но пошатнулся, теряя равновесие. Марина стояла рядом и упасть ему не дала, — Ну куда я уйду, когда ты на ногах не стоишь? — она понимала, что для Кащея принять от неё помощь сейчас означало признать собственную слабость. Теперь перед ней стоял простой человек – не авторитет, – побитый и нуждающийся в заботе, и Марина никак не могла оставить его одного. — А ты в медсестричку поиграть захотела? Такая вся благородная? — Может и благородная, — она видела, как Кащей, раздражённо вздыхая, путался в своём пиджаке в безуспешных попытках снять его, и протянула руку, — Дай помогу, — ещё один вздох, полный недовольства, и Кащей, измотанный болью в голове и мутью перед глазами, кажется, сдался. Марина стянула с него пиджак и, откинув его куда-то в сторону, на мокрый кафель, принялась за свитер. Обнажённый торс Кащея она видела и раньше, разглядывала его наколки в полумраке каморки, когда они сидели рядом, отходя от тумана в голове. — С этим ты сам, — когда Кащей потянулся к ремню, с усмешкой глянув на Марину, она сложила руки на груди – и отвернулась, когда на нём не осталось ни лоскута одежды. Отчего-то такая простая вещь, как мужская нагота, заставила Марину, покраснев, отвести взгляд. Вот так, стоя в грязной ванной комнате, спиной к Кащею, она поняла, что ни разу не видела его полностью голым. Он никогда не раздевался перед ней, и сейчас Марине казалось, что последняя грань между ними должна была вот-вот стереться. “Кащей – такой же человек” – крутилось в её сознании. — Всё, прошёл порыв твой? Выход найдёшь. — Не прошёл, — развернувшись к Кащею лицом, Марина положила руку на его плечо и держала её там – для подстраховки, – пока он переступал через борт ванной и медленно опускался на дно. Вода окрасилась в бледно-розовый, когда Кащей, согнув ноги в коленях, погрузился в неё с головой. Вынырнув, он провёл ладонями по лицу, смывая остатки запёкшейся крови горячей водой. Она видела, как в тепле расслабились мышцы его рук, а глаза прикрылись сами собой. Кащей ничего не говорил, наслаждаясь тем, как боль во всём теле постепенно отступала. Сколько минут прошло в таком умиротворённом молчании Марина не знала, но этого времени хватило, чтобы она, устав сидеть без дела на холодной плитке у ванны, поднялась в поисках шампуня. Ничего лучше старого куска хозяйственного мыла не нашлось – впрочем не удивительно. Смочив его, Марина намыливала волосы Кащея, внимательно следя за его реакцией, но он так и лежал, не открывая глаза. Задача предстояла не из лёгких: его и без того непослушные кудри, все в засохшей крови, слиплись, и распутать их у Марины не получалось. Аккуратными круговыми движениями она втирала мыло в кожу его головы, и на миг показалось, что лицо Кащея стало ещё более расслабленным, а уголки губ едва заметно поползли вверх. — Не открывай глаза, — протянув душ, она смыла порозовевшую пену с его волос и, достав из сумки свой деревянный гребень, попыталась распутать колтуны. Сначала у Марины даже получалось расчёсывать его безболезненно, но одного неосторожного движения хватило, чтобы Кащей, выругавшись, открыл глаза. — Хватит. Иди, вон, пожрать лучше организуй, — заметив неуверенность в Маринином взгляде, он добавил, — Не захлебнусь, не надейся. В холодильнике, как и ожидалось, не нашлось совсем ничего – только сладковатый запах чего-то стухшего теперь, казалось, заполнил собой всю кухню, и Марина, скривившись в отвращении, захлопнула дверцу. Когда чайник, наполненный свежей водой из-под крана, оказался на плите, она принялась открывать шкафчики в поисках хоть чего-то съестного. Жестяная банка с килькой в томате и чёрствая буханка – вот и весь улов. Уже сидя за столом, Марина, морщась, ножом намазывала толстый слой вязкой рыжеватой массы на хлеб. Пахло отвратительно – и как он только ел такое? Когда Кащей, переодетый в майку и старые брюки, вошёл на кухню, на столе уже стояла тарелка с бутербродами, а в кружках дымился горячий чай. Устало опустившись на табуретку, он закурил. Пока Кащей ел, Марина, сидя напротив, вглядывалась в темноту двора. Почему-то именно сейчас ей вспомнился Вадим и то, как она в последний раз сидела на его кухне, согреваясь под тёплым пледом. Тогда Марина пила чай, курила и точно так же в глубокой задумчивости смотрела в окно, вот только рядом с ней сидел вовсе не Кащей. Сейчас, когда с их последней встречи прошла почти неделя, Вадим, должно быть, успел уже обустроиться на новом месте и, как он мечтал, начать с чистого листа. Марина искренне верила, что теперь у Вадима непременно получится всё задуманное – и тоски в её душе не было. От мыслей Марину отвлёк хриплый голос Кащея: — Ты чай заваривать не умеешь? Это вода какая-то. — Сам бы и заваривал тогда.

***

Диван с продавленным сиденьем жалобно скрипнул, когда после скудного ужина они, перебравшись в соседнюю комнату, устало на него опустились. Кащей всё ещё был напряжён, ходил пошатываясь и то и дело спотыкался, чуть ли не падая, а Марина была рядом, чтобы в трудную минуту подставить плечо. — Башка опять раскалывается. Ты мне так чесала хорошо тогда, в ванной, что всё прошло. Ещё так сможешь? Кащей, устроившись на диване поудобнее, голову положил на Маринины колени, и она запустила руки в его волосы, аккуратно поглаживая. — Во-о, вот так… Да. Когда морщинки у глаз разгладились, лицо Кащея, снова расслабленное и умиротворённое, будто помолодело на несколько лет. Таким довольным Марина, казалось, не видела Кащея ещё никогда. Она и сама наслаждалась теплом его тела, продолжая массаж. В голове по-прежнему роились вопросы, и, посчитав, что лучшего времени для разговора не будет, Марина всё же решилась: — Я пришла сегодня, а они там сейф разбирают. Всё повытаскивали. Толком ничего мне не сказали. Что случилось-то вообще? Кащей долго молчал, и Марина подумала, было, что он уснул – настолько ровным было его дыхание, и она вздрогнула от неожиданности, когда Кащей, не открывая глаза, нехотя заговорил, кажется, ещё более хриплым голосом: — Ну что-что… Адидас случился. Тварь усатая. С Афгана вернулся недавно, начал мне какую-то херню ментовскую предъявлять с первого дня. Надо было его сразу удавить. Но мы ж с ним, понимаешь, вместе здесь всё поднимали, я его сам в люди выводил. А-ай, да что ты там понимаешь вообще! — Я всё понимаю, — Марина продолжала поглаживать его голову, пальцами зарываясь в кудри, — И понимаю, что без тебя у них быстро всё развалится. Ты им вопросы решал – по-людски, разговорами. Я ж видела. А они силой хотят, ну вот и получат своё. — А ты сечёшь! Выпить за это надо. Принеси-ка водки, — Кащей приподнялся на локтях, выпуская Марину, — И хлеб захвати. Кащей снова закурил, выдыхая густой дым в темноту пыльной комнаты. На табуретке у дивана стояла бутылка водки и пара гранёных стаканов. Они пили, закусывая чёрствым хлебом, и оба молчали, пока Кащей не нарушил тишину: — И чё, прям сейф вскрыли? — он глотнул водки, не поморщившись, и посмотрел на Марину. Она сидела слишком близко, пахла очень приятно и почему-то плыла перед его глазами. От этого опять начинала кружиться голова, поэтому Кащей коснулся Марининого лица в попытке остановить его движение. — Да, всё расковыряли. Револьвер твой забрали, деньги. — Вот же ж черти неблагодарные! Я им с разъездовскими вопрос, значит, решил, с хадишевскими переговорил. А они, крысы, вон как. — Так отшей их всех в ответ! — Марина, уже опьяневшая, хохотала и сама, кажется, не понимала своих слов. Но Кащей, на первый взгляд смеяться не настроенный, вдруг тоже расплылся в ехидной улыбке. — А вот и отошью гадов! Пусть знают, — он подлил Марине ещё водки и, сделав последнюю затяжку, ей же отдал недокуренную сигарету, — Будем мы вдвоём теперь улицу держать. Всех их на счётчик поставим! — Кащей, разгорячённый водкой, говорил громко и широко улыбался, довольный собой, — Тебе шмоток ещё организуем, — Марина кивала, тоже улыбаясь и хлопая в ладоши, — Мне револьвер достанем, — подсев ближе, Кащей вдруг впился в Маринины губы требовательным поцелуем, заставив её выдохнуть от неожиданности. Он целовал долго и с напором, время от времени отпуская её, чтобы набрать в лёгкие воздух, и затем снова возвращался к Марининым губам. Наконец, насытившись поцелуем, Кащей оторвался и, плеснув ещё водки, поднял тост: — За очищение воровского мира! — Да! Недовольные соседи стучали по батареям, а им, пьяным и таким счастливым сейчас, было всё равно. Они громко смеялись, пили и уже больше не закусывали. А потом – как гром среди ясного неба – Кащей сделался серьёзным, вдруг спрашивая: — А с наркотой моей что они сделали? Правду говорить не хотелось. Когда ещё ей может выпасть такой шанс? Под его пристальным взглядом Марине казалось, что он раскусит любую, даже самую правдоподобную ложь, но, поразмыслив, она всё же решилась – терять было нечего: — Да. Тот, с усами который, себе забрал. — Вот ты и попалась, Марина. Играть со мной вздумала? — его голос был серьёзным, а выражение лица – холодным и отчасти суровым, — Да расслабься, повезло тебе. Я сейчас не хочу ничего предъявлять. Неси давай всё, что себе забрать хотела. — Как… Как ты понял? — Так у них это западло считается. Чтобы Адидас – и себе забрал? Сказки тут мне рассказываешь. Марина достала свёрток из сумки и, не задумываясь, протянула его Кащею. И на что она только рассчитывала? — Смотри мне, — поймав Маринино запястье, Кащей крепко сжал его в стальной хватке, — В следующий раз так попадёшься – мало тебе не покажется, — кожа на её руке болела и, должно быть, покраснела, но он не спешил разжимать пальцы, сдавливая её только сильнее, — Поняла меня? Попытка успехом не увенчалась, и Марина отчётливо теперь видела, что из этих оков ей не выбраться, поэтому, нервно сглотнув, она кивнула: — Поняла. А потом они оба забылись в дурманящем голову тумане, и вряд ли Марина, спустя время, вспомнит, откуда взялись следы на запястье. То, как она, стоя на коленях у дивана, вводила иглу Кащею под кожу – тоже неизбежно сотрётся из памяти.

***

Марина сидела на кухонном столе с сигаретой в руке, время от времени делая медленные и глубокие затяжки. Она наслаждалась слабостью, которая ползла по телу – откуда-то из груди. За окном светало; к концу февраля морозы отступили, залив Казань моросью, дороги затопило лужами, а от былых сугробов осталось лишь название. Теперь в серости утреннего двора проглядывали старые скамейки с облупившейся краской, и деревья, лишённые снежного покрывала, замерли в своём чёрном уродстве, постукивая корявыми ветками, будто пальцами, по окну квартиры на втором этаже. Кащей сидел рядом на табуретке и точно так же, как и Марина, курил. Её ноги замерли на его коленях, а взгляд блуждал по лицу. Под неярким светом настольной лампы Марине вдруг привиделось, будто перед ней был кто-то совершенно чужой: глаза, налитые кровью, чернели расширенными зрачками, линия рта искривилась в злорадной ухмылке, а из-под верхней губы показались клыки. Марина зажмурилась, пытаясь прогнать видение, но это не помогло: две пустые чёрные точки вместо глаз, хищный оскал с бесчисленными рядами острых зубов и, будто в довершении образа, огромные рога. На неё смотрел самый настоящий чёрт – не иначе. Нужно было бежать со всех ног и без оглядки, но Марина застыла в страхе, зная, что стоит отвести взгляд или хотя бы моргнуть ещё раз, как он, воспользовавшись моментом, кинется вперёд, вонзит клыки в её нежную податливую плоть и разорвёт на части, забрызгав пол и стены кровью. Тело онемело и не слушалось: наверное, сейчас она не смогла бы пошевелить и мизинцем. Грудь сковал ледяной ужас, сердце замерло, будто остановившись насовсем – Марине казалось, что следующего удара уже не последует. Она всё сидела на столе, пытаясь вздохнуть. Глаза наполнялись слезами и медленно стекленели. Неужели её жизнь закончится здесь, на этой старой кухне? — Чё так смотришь? — Кащей, заметив, видимо, её испуг, придвинулся ближе и положил горячую ладонь на Маринину ногу. Знакомый хриплый голос, прозвучавший откуда-то из-за плотной пелены, выдернул её из кошмара на свет. — Это ты? — Марина отмерла и, сделав долгожданный глоток воздуха, протянула дрожащую руку, слегка касаясь его лица – человеческого, привычного и без острых окровавленных клыков. Большим пальцем она осторожно провела по его тёплой щеке, всё ещё не веря, что ладонь, греющая её ногу у кромки чулков – самая обычная, без когтей, готовых в любой момент впиться в кожу. — Нет, блин, чёрт рогатый! Всё, Марин, в конец угашенная? — Кащей отстранился от её касания, выдыхая сигаретный дым в сторону. — Нет, мне просто показалось… — Марина сморгнула слезу, — Показалось, что… — и всхлипнув, она протёрла щёку от влаги. — Завязывать тебе пора. Так и отъехать недолго. — Сам же предлагал? — А ты отказывать разучилась? — он запустил палец за кромку чулка и, ухмыльнувшись, потянул его вниз. Когда второй чулок оказался на полу, Кащей вернул руку к Марининой ноге, по внутренней стороне бедра медленно пробираясь всё выше – под юбку. Почувствовав касание его пальцев через ткань белья, она без смущения развела ноги шире и, выдохнув, придвинулась ближе к краю стола. Его движения и тепло дыхания где-то у шеи отвлекали, и Марина, постепенно расслабляясь, забывала увиденное всего несколько минут назад. Растворившись в ощущениях, она не сразу поняла, что раньше Кащей так не делал: он просто брал её, обычно сзади, не сильно задумываясь о чём-то кроме собственного удовольствия. — Ты чего это? — Так я ж слова пацана давал. Когда губы Кащея прикоснулись к её – сначала поверхностно, затем властно, Марина приоткрыла рот, впуская его язык. С каждым касанием она чувствовала, как где-то там, внизу, намокает надоедливая ткань. Кащей, будто прочитав мысли, стянул с неё весь низ – вместе с юбкой. Холод прошёлся по разгорячённой коже, но его рука не заставила себя долго ждать: Кащей резко вошёл в Марину двумя пальцами, сорвав негромкий стон с её губ. Он, наслаждаясь звуками от соединения их тел, продолжал грубые движения, а она, запрокинув голову, прикрыла глаза. — Ну ты хоть говори, когда нравится. А то вас, баб, не разберёшь. Марина лишь кивнула. Открыв глаза и глядя прямо на сосредоточенное лицо Кащея, она вдруг провела босой стопой по его животу, спускаясь ниже, замирая где-то под ремнём, у самой ширинки, и слегка надавливая. — Ну чё творит, а, — освободив руку, Кащей посадил Марину к себе на колени, а она, не теряя времени, потянулась к его ремню и, проникнув под брюки, пальцами обхватила твёрдый член. Кащей с силой сжимал её бёдра, отчего кожа на них бледнела, затем переходил к ягодицам и, запрокинув голову, выдыхал, пока Марина, не останавливаясь, водила по нему рукой: вверх-вниз, — Садись. Второго приглашения не понадобилась, и уже через несколько мгновений Марина, со стоном опустившись на него сверху, раскачивалась, пытаясь задать нужный ритм. Руками она опиралась на холодную стену за его спиной, а грудью липла к разгорячённому торсу в наколках. Марине нравилось, ощущая его член внутри, заглядывать в затуманенные желанием глаза, которые Кащей через время отводил или опускал к месту, где соединялись их тела. Она ловила такие моменты, пытаясь их растянуть: раньше подобной близости между ними не случалось. Он был груб и брал своё отстранённо, не давая ей, как сейчас, управлять процессом, поэтому Марина, пользуясь возможностью, пробовала разный темп, новые углы и внимательно следила за тем, как менялось его дыхание. А Кащей думать мог только о том, как возьмёт Марину по полной: резко и грубо вгонит свой хер до основания и будет вбиваться, пока не заставит её кричать. Ему будет абсолютно плевать на спящих соседей – но это уже потом, когда ей надоест баловаться, сидя сверху. Он терпел, пока она, сжимая его член, приподнималась и снова так мучительно медленно насаживалась. Он держал себя в руках, пока она крутила бёдрами, пробуя что-то новое, и он почти сорвался, когда Марина, опустившись как-то по-особенному, застонала ему на ухо. Её ноги затекали, по пояснице растекалась тупая боль, и Марина, выбившись из сил, со вздохом опустила голову Кащею на плечо. — Наигралась? — он провёл рукой по её спине, прижимая к себе. Марина кивнула, — Ну, вот и молодец. А теперь трахнем тебя как следует. В новой позе на столе напряжённая спина по-прежнему болела, но Марина, отдаваясь ощущениям там, внизу, этого почти не чувствовала. Кащей нависал сверху, кусал её шею, проводил языком по нежной покрасневшей коже и шумно выдыхал что-то невнятное – то ли имя, то ли ругательство. Выпрямляясь, он ускорял темп. Как же Кащею нравилось скользить внутри, слышать её громкие стоны и видеть, как она выгибается под ним, будто всем своим телом прося ещё. В такие моменты он готов был дать Марине больше – и давал, толкаясь в неё с новой силой. Рукой он сначала провёл по её бедру, а затем, поднявшись, коснулся нежной кожи между ног, надавливая. Марина стонала громче, выгибаясь навстречу его движениям, пока перед глазами не промелькнула яркая вспышка, волнами разошедшаяся по всему её телу. Кащею хотелось растянуть удовольствие, чувствуя, как Марина сжимается вокруг члена, как можно дольше, и если бы он сейчас был в край угашенным, то кончил бы прямо в неё, как делал в прошлые разы, когда сознание, растворенное под хмурым, отказывалось воспринимать сигналы тела – и Кащею было бы абсолютно плевать. Но сейчас какая-то неведомая ясность в голове мешала это сделать: он чувствовал ответственность перед Мариной. Поэтому, отстранившись, Кащей со вздохом излился куда-то в сторону.

***

Уставшие, они улеглись на разобранный диван в соседней комнате. Марина уснула, стоило ей опуститься на мягкую подушку, пропахшую сыростью. Кащей лежал с краю, закрыв глаза, но в сон так и не погрузившись. В тяжёлой голове медленно и болезненно ворочались мысли обо всём произошедшем за последний день: о пацанах и разбитом лице, об отчаянии и злости, бурлившей в крови, о жажде мести и о Марининых руках, снимавших его боль. Внезапно Кащей понял, что стало причиной этой бессонницы – не привык он делить диван ни с кем, всех своих шкур перед сном выставляя за дверь. Но Марине можно разок остаться. Она теперь, как никак, своей стала.