На десерт

Сугуру нанизывает крем на пальцы. Слизывает поочередно, пробует, добавляет и пирожные уже подоспевшие стоят, лишь его дожидаются. Он на них выводит мордочки кошачьи — такие, которые, как Сёко сказала, смотрятся мило, даже по-детски, что для Сатору будет как раз. Потому что Сатору неугомонный, оголтелый мальчишка даже в свои почти семнадцать. Шебутной и проблемный и многие другие для него комплименты, но только его. И Сугуру не против. Он для него и готовит, как бы то не было сентиментально. Сатору на кухню входит лишь через пару минут. Отвлёкся наконец от своих игр, — у него развлечения, как считает Сугуру, одно лучше другого. То котёнка нового покормить, назвав Гето, потому ну он чёрненький, такой, ну вылитый ты, Сугуру, смотри. А затем детей распугивать своим важничествоим и самосудом, разрушая постройки и вещи воруя. Он делает всё это лишь в играх, но от этого менее глупей не становится. — Ты что делаешь? — Сатору становится сзади, пытается подловить, когда подкрался по-тихому, пока Сугуру отвлёкся, но получает усмешку — не вышло, поймали. Он хмурит нос, ну, точно по-детски, утыкается им же в шею и ведёт дурной и смешной, а Сугуру не даёт мурашкам расползтись по спине от наглости белой, пушистой макушки, что выглядывает у плеча. Иногда Сугуру думает, что живёт с псом. И у этого щенка отлично выходит строить глазки. — Пирожные, — отвечает Сугуру, не поддаваясь ласковой воле. Он плечём лишь ведёт, потому что руки заняты кремом. — О, — Сатору приободряется, — ему для счастья много не надо, это Сугуру уж выучил. — Для меня? — А ты заслужил? — Разве ты не говорил, что будешь любить меня даже за просто так? — Ты смысл моих слов не меняй, любимый мой. — Ну, так для меня, сладкий? Сугуру вздыхает так устало демонстративно. Мажет пальцем крем, закончив кошачье белое ушко и трогает им нос Сатору, который от того отскакивает на секунду и даже очки приподнимает, чтобы стереть и облизнуть. — Для тебя, для кого же ещё. Я других не знаю, для кого бы весь вечер украшал пирожные, потому что ему и вид еды и вкус важен. — А вот не скажи, — Сатору посмеивается, тянется за добавкой и получает по руке, грустно ойкнув, не хватает только ушек прижать. — Грубый ты. Да и, Сугуру, стал бы ты тогда есть еду, что выглядит некрасиво? — Я каждый день фактически поедаю проклятья. Они не все такие красивые, как ты. — Я у тебя особенный, не спорю. — Как скажешь, проклятье моё. Сатору тянется снова, получает второй раз по руке, но не сдаётся. Упорностью добивается своего и хватает запястье Сугуру, слизывая с пальцев оставшийся крем. У Сугуру от такого речь на секунду теряется, он смотрит на Сатору не зная, восхищаться наглости этой морды или сгореть от стыда — за него. — У тебя совсем терпения никакого. Хоть бы немного силу оправдывал, — Сугуру руку отводит, вытирает слюни от пальцев и усмехается весь, притворяясь ничуть не смущённым. — А с тобой моё любое терпение теряется. — Всё, не флиртуй под руку, позорище. Сугуру отмахивается от него, как от назойливой мухи. Ставит готовое очередное пирожное к остальным и гордо глядит на работу. Для первого раза где-то немного криво-коряво, но Сатору схавает, у него не то, чтобы много выбора. Он своего разрешения уже дожидается верным псом. Затем наблюдает, как Сугуру пирожные крутит по сторонам и тянется к какао-присыпке. Сатору такого возмутительного издевательства над нервами не выдерживает. — И так идеально. — Они не ты, чтобы быть всегда идеальными, — Сугуру его приостанавливает, позволяет снова уткнуться печальным щеночком в плечо и рассыпает сверху присыпку. — Ты считаешь меня идеальным, — не спрашивает, скорее утверждает Сатору, притворяясь обиженным до сих пор. Сугуру делает вид, что ему верит. — И извращенцем. — Это ещё почему? — Ты мне руки под футболку тянешь зачем. Сатору охает, оскорблённый и ничуть не пристыженный тем, что уже успел Сугуру во второй раз во всех позах облапать. Он его трогает-тискает только упорнее, не желая ничего пропустить под руками и задевает соски на груди. Сугуру шумно через нос выдыхает и Сатору хохочет насмешливо и кто же из нас ещё извращенец, Сугуру. Сатору знает, что ему нравится. И Сугуру его руки загребущие останавливает, впихнув пирожное в рот. Тот от такого моргает комично, замирает секунду и отстраняется, чтобы кекс прожевать. Затем оценивает так по-экспертному вкусно или же нет, хотя по лицу видно, что довольный, но вредничает. — Ого, Сугуру, почему ты не говорил, что у тебя талант, — он почти мычит под нос от удовольствия, Сугуру знает, что специально, но лицо как нарочно в краску бросает от его выкрутасов. — Печь пирожные? — Меня удовлетворять. Сугуру оборачивается, чтобы ответить и в его губы впечатываются другими. Так резко, не спросив даже и измазав в креме, который Сугуру старательно полчаса как укладывал. Тот мешается сладким на языке со вкусом Сатору, а тому и этого мало. Для него Сугуру и так переслащенный в самый раз, как шоколадная такая нуга, что растекается приятным во рту. — Мы с тобой, как белый и молочный шоколад, — делится Сатору, оторвавшись от поцелуя. А Сугуру глядит на него так обалдело, распахнув шире глаза. — Ты идиот? — Только твой. Сатору его тянет снова. Языком в рот проникает и пирожным мажет футболку, пока другая рука юркает под неё, так бессовестно щупая грудь. Весь крем с руки, прижатой к груди, на кожу стекает и мурашками расходится холода, пока горячий язык Сатору дразнит шею. И Сугуру откидывается к столешнице где-то сзади, лишь бы найти опору и не упасть. — Ты немного измазался. Сатору вид крема на груди Сугуру заводит и нравится. Он даже делает бессовестно вид, что так и задумал. Пирожное после откладывает в сторонку, обещая вернуться и пальцы в креме измазывает, чтобы потом подвести ими, зацепить выше футболку и языком распробовать полностью, слизывая медленно, нетерпеливо. Сугуру бросает из холода в жар, растекающийся, как кремом по телу. Он пальцами цепляет столешницу, смотрит сверху вниз на Сатору, — извращенец, бесстыдник и лишь удовольствие получает от этого, облизываясь. Когда губами сцеловывает с соска крем и языком проходится сверху, как бы закрепляя работу. И чувствует, как напрягается тело. Его руки грязные, влажные трогают бёдра, уже лезут в штаны, а Сугуру и не думает останавливать. — Видимо, я пирожные зря готовил, — он посмеивается сладкий, вылизанный, что у Сатору сводит желудок приятно. — А мне такой десерт нравится больше. Крем на груди Сугуру смотрится лучше, чем на пирожных. У Сатору появилась новая любимая сладость.