Пропасть

      — Связь между нами уже слишком сильна…       Слова звучат эхом в тишине спокойной отмели Яогуан. Стоячий туман не дает разглядеть в полной мере взволнованное нужное лицо, находящееся сейчас так далеко. Сяо бы не осмелился произнести эти жгучие слова прямо. Он остается сидеть на коренастом дереве, поглядывает за реакцией.       Несмотря на то, как тихо они сорвались с пересохших губ, путешественница резко поднимает голову, прислушивается к звукам. Отвечает ей лишь ветер, гладит по растрепавшимся волосам.       — И пусть я могу истребить все зло в этом мире, — так же тихо продолжает юноша, — но бессилен перед пропастью, что разделяет наши души.       Медовые глаза тут же тускнеют, пачкаются грязью грустной мысли. Развеиваются по ветру остатки натянутых между ними струн: обрывки тетивы уносят вместе с собой сложившееся понимание.       — Пропасть, — повторяет путешественница, наблюдая как растворяются в воздухе знакомые бирюзовые всполохи. — Как ты правильно сказал…       Ветер подхватывает Охотника на демонов, обнимает, уносит во влажные облака. Ему первый раз не хочется свободно взлететь, лишь свалиться, разбившись оземь. За бесконечную жизнь, сансару из гибели и страданий, где выжигаются границы души по живому, он наконец встречает человека, что мог бы его принять и совершенно не знает, как одолеть эту чертову пропасть.       Всего шаг, кажется, стоит сделать всего один чертов шаг.       Вот только карма в голове хохочет с попыток полумертвой куклы пойти на поводу своего желания; духи умерших объявляют собрание, где каждый тыкает пальцем в убийцу – да что ты можешь?! Ты сплошное отожествление тьмы в теле юнца, которого единожды пожалели, заменив ржавую клетку на золотую.       Что ты можешь?!       Птица с кровавыми крыльями, заточенная в клетке.       Думаешь, можешь улыбаться ей, как ни в чем ни бывало и отпускать в небо кривые самодельные фонари?       Думаешь, можешь дарить ей бабочек и говорить о красоте ее голоса, передавая найденные ракушки?       Думаешь, можешь вести себя как все эти мужчины, вьющиеся возле нее каждый день?!       Думаешь, ты, зверь, который упивался снами погибших, плескался в их крови, можешь смотреть на нее своими животными глазами?       Сяо устал. Расплескиваются перед глазами обрывки воспоминаний, сжигаются в голове эпохи, а он рыдает – у очередной могилы в память самому себе. В абсолютном одиночестве.       — Если бы я мог, — он касается ногами земли, лишь достигнув пика возвышавшейся над отмелью горы, — переступить через себя… Если бы я мог… Хоть раз…       Бедняжка бард, наверное, устал подталкивать в спину вечно сомневающегося Адепта, посему как ветер не касается плеч привычно мягко. Колкие порывы приближающегося шторма жгут, едва не царапают разгоряченную кожу от недавнего откровения. Лицо пылает, глаза слезятся и уж точно, если бы сейчас кто-то увидел его в таком состоянии, не поверил бы, что это – тот самый Защитник Якса.       Сяо совсем по-детски всхлипывает, закрывает рот рукой, чтобы противный ветер не унес эту слабость к чьим-то любопытным ушам. Бессильно падает, облокачиваясь на статую Архонта, надеясь, что ее элементальная энергия отгонит все чудившиеся в голове образы. Такое страшное, огромное чувство, поселилось в его груди, лишь только раня, словно там кто-то сложил тысячу наточенных ножей.       Едва ему стоит приблизиться к чему-то хорошему, оно тут же ускользает. Исчезает и рассыпается осколками, даже не удосуживается остаться в памяти, словно и не было ничего. Не было братьев и сестер, не было иногда встречающихся ему детей на горных тропах, что делились с ним выпечкой, не было и путешественницы с ее мягким, обнимающим голосом.       — Жалкий, — отчаянно шепчет Сяо сам себе, сдерживая рвущийся наружу всхлип. — Какой же ты жалкий!       Спустя время гоетия ослабляется, окутавшие душу призраки прошлого уходят мирно пить чай на задворках сознания. Шторм заканчивается, а раненный своим добрым сердцем Якса наконец засыпает. Беспокойный сон омывает просторы пожженной травы в пейзажах дрёмы холодными волнами.       Просыпается он, наблюдая над головой потолок собственной комнаты. Узнает его без труда, за столько лет выучил каждую трещинку на отсыревшей древесине. Сколько прошло времени он не помнит, как попал сюда – тоже. За окном уже светит солнце, но ни о чем не говоря. Кажется, какое-то время, он может отдохнуть от терзающих сердце болей. Кажется, пока не раздается неожиданный стук в дверь.       Якса едва не подпрыгивает на кровати. Все отлынивавшие от своих обязанностей важные деятели его сумасшествия в голове тут же взволнованно возвращаются на свои места, нашептывают нелепые варианты развития событий. Кому понадобился израненный осколками собственного прошлого, всеми забытый Защитник Якса?       Так хотелось верить, что путешественнице.       Хоть скорее всего, она, услышав его слова, лишь посмеялась от их нелепости. Слишком сильная связь? Ха-ха-ха, только лишь, наверное, с его стороны. Для нее он всего лишь очередное лицо из тысячи, что она видит каждый день, пересекая моря и поднимаясь в горы. Такой же, как и все, в чьи проблемы она не вникнет, чей голос услышит лишь для того, чтобы быть вежливой.       — Сяо? — и все же, это она. — Чжун Ли сказал, что ты здесь. Открой… пожалуйста.       В груди все так же нарастает боль, чем ближе Люмин приближается. Неожиданно, хочется сбежать, едва ни за границы Ли Юэ – куда-нибудь, где эта солнечная девчонка не станет его искать. Тело ломит, стоит огромных сил отлепиться от постели и на занемевших ногах добраться до дверей. Даже нажимая на ручку, он чувствует, как в голове вновь и вновь взрываются сверхновые звезды, орошая все вокруг там едва ли не лавой.       — Привет.       Она кажется неуверенной, оробевшей. Наверное, у нее что-то стряслось, вот только слов спросить не находится. Эгоистичное желание в голове быть центром этого ее смятения затмевает все здравые порывы.       — Ты пришла, — глупо констатирует факт Сяо, просто застывая в дверном проеме.       — Я войду? — с надеждой спрашивает путешественница, не решаясь поднять на него взгляд.       И снова эта чертова пропасть. Будь он чуть ближе, будь он чуть смелее, он бы без труда смог читать ее чувства, едва притронулся бы к этим пшеничным волосам. Казалось, для того чтобы объять необъятную доброту путешественницы достаточно коснуться ее загорелой кожи хотя бы кончиками пальцев. И тогда все наладится. Будто и не было никакого недопонимания.       Сухой кивок. Он пропустил ее в комнату, она привычно прошлась и села на кровати. Они давно так. Словно между ними библиотека из невысказанных слов, сложенная в пыльные книги – у каждого своя. Они видятся, чувствуют, знают, даже пытаются отрывать рты, чтобы нужные звуки наконец с них слетели, но оба останавливаются. Каждый раз… Каждую памятную встречу, будь то какой-то праздник или внеочередное суровое происшествие в гавани. Каждый раз касаясь друг друга нежными взглядами, каждый раз едва неаккуратно брошенные неоднозначные слова срываются с уст и достигают получателя. Оба убегают. Люмин – в другую страну, Сяо – истреблять зло.       — Я слышала, — неуверенно начинает Люмин, теребя подолы юбки и не поднимая взгляд. — Я слышала, что ты сказал мне.       У Сяо в голове вакуум и будь он всемогущим божеством, лишил бы себя слуха, лишь бы не слушать, что она скажет дальше. Действительно, путешественница слишком сердобольна, чтобы не прийти лично и не оповестить снисходительно о его глупости.       — Я успела подумать над этим, — так же аккуратно продолжает девушка.       И с каждым словом у Сяо в голове разбиваются в дребезги все мимолетные взгляды, обращенные ею к нему.       — И я считаю, что это… правдивые слова, — видно, что она пытается сказать как можно мягче, — но…       Она поднимает наконец глаза. Сяо ошарашенно смотрит в них, надеясь разглядеть там хоть что-то ему понятное, но видит лишь трепет и заботу. Видит теплое солнце, кристальных бабочек, золотистые блики воды в закатном свете, каемки одежд из далекого прошлого и даже залы, где он обедал с Яксами. Все это… Никак не похоже ни на что, что он представлял. Он и поверить не мог, что она пришла сюда не ради того, чтобы отругать его за глупость. И все тело сводило от предвкушения, от трепета, от болезненного томного желания услышать то, о чем он думал втайне даже от самого себя.       — Но я считаю, что эта пропасть незначительна и лишь мы решаем, существует ли она вообще, — уверенно заканчивает путешественница и все так же неподвижно сидит на кровати.       Тишина. Лишь ветер, иногда задевающий верхушки деревьев, слышно из приоткрытого окна. Демоны молчат, считая действо неинтересным, карма не подкидывает искаженные картинки, не перемалывает кости в труху. Недалеко на ветке щебечут несколько птичек.       Сяо облегченно сваливается на стул, закрывает рот, чтобы спрятать до ужаса неподходящую улыбку. Все тело сводит от желания громко засмеяться от счастья, едва ли не кричать, но сил после стольких мучений просто не находится.       У Сяо больше нет сил задумываться о последствиях и своей карме. У Сяо развеиваются в голове все принципы, все мысли о пропастях и расстояниях испаряются, словно их там и не было. Он уверенно встает и присаживается перед ее коленями, упирается лбом в сбитые кости, чувствует кожа к коже все неровности и порезы на них.       — После твоих слов у меня уже не получится думать иначе, — тихо выдает он, горячим вздохом касаясь оголенных ног.       — И не нужно, — тихо шепчет Люмин.       Она кладет руку ему на волосы и от этого прикосновения все внутри преображается. Освещается мир тьмы теплым светом ее души. Оказывается, там даже красиво и кажется, Сяо впервые думает, что соткан не только из смерти.       — Что теперь нам делать? — не надеясь услышать ответ, он все же спрашивает.       — Давай подумаем об этом позже, — мягко и уверенно отвечает путешественница. — Просто посиди со мной так. Без пропастей. Без расстояний. Рядом.