То, что они любили

      — Запомни дорогая, самое ценное в этом мире, это то, что дороже всего твоему сердцу. Именно твоему! Для других это может ничего не значить, не стоить ни единого рина. Но для тебя это что-то будет истинным счастьем, смыслом каждого нового дня или неотъемлемой частью тебя самой.       — Деда, я тебя опять не понимаю…       — Ха-ха! Просто знай, счастье моё, чтобы не случилось, защищай то, что любишь больше всего на свете! Кто бы что не говорил тебе.       — Дедушка, ты просто опять не хочешь читать мне сказку! Ты вредничаешь! — после пары секунд тишины, неловко повисшей в воздухе, комната наполнилась громким хохотом. Дедушка взял мою руку в свои огромные ладони и заглянул в глаза.       — Я просто хочу, чтобы ты не забывала. Люби, будь любима, и оберегай то, что любишь.       Дедушка часто заводил со мной такие разговоры, и каждый раз я в негодовании прерывала его проникновенные речи, желая перед сном послушать о более приятных детским ушкам вещах. О прекрасных принцессах, бесстрашных разбойниках и сильных магах. О приключениях и чудесах.       А дедушка Стоуч, попробовав крепкой клюквенной настойки, разумеется, «в лечебных целях, за порогом зима все-таки», пускался в рассуждения и поучения маленькой меня. Только потом я начала понимать, что дедушка, во-первых, желал передать мне все свои знания, опыт и идеи, а во-вторых, не любил читать сказки. Но он любил сидеть у меня на постели, когда за окном зверствовала метелями зима, гладить меня по голове, улыбаться этой своей неописуемо доброй и усталой улыбкой, и рассуждать о любви, силе и истинном счастье.       Сейчас, я бы очень многое отдала, чтобы снова почувствовать это.

***

      Дедушка Стоуч вызывал благоговейный трепет у каждого жителя города. Не было никого, кто бы ни уважал этого мудрого, честного и безмерно доброго человека. Он был примерным семьянином, добрым приятелем и очень гостеприимным хозяином. Таких называли солнцем старого света. Он соблюдал традиции во всем, начиная с приема знатных гостей и заканчивая зачесыванием своих седых бакенбард. Но в его мастерстве все было иначе. Многие считали, что он придумал свою собственную магию, так сильно он пренебрегал общими правилами и традициями, и так прекрасно у него это получалось…       Истинно искусен, необычайно силен и при этом никогда не обучаем основам светлого мастерства. Дедушка Стоуч был первым магом в своем роду, и его жизнь распорядилась так, что учиться ему было не у кого и некогда. Его мастерами стали боль и ошибки, а наградой за успехи — тысячи спасенных жизней. Он изобрел десятки заклинаний и заговоров, сам делал каждый защитный амулет, и при первом же зове рвался в самые гиблые и опасные места, если был там нужен.              Он колдовал так, как не умел никто. Именно поэтому, он и не обзавелся приемником. Дедушка никогда не мог объяснить, как он управляет своей силой, где ее источник, по какому пути она идет. Он просто жил с ней, и будто играючи, дарил ее миру во всевозможных проявлениях: от сильнейших отражающих тьму заклинаний, до прекрасного танца легких снежинок над моей головой в жаркие летние деньки. Дедушка Стоуч говорил, что больше всего на свете он любит саму жизнь с ее дарами и наказаниями, жизнь всю и во всем.       Но я думаю, он преувеличивал. Ведь ничто не делало его таким счастливым и умиротворенным, как вечера в лавке, когда бабушка Эрдана, делая над собой невероятные усилия, пекла пряное печенье с мёдом. Я, стоя прямо в центре широкой залы в теплом свете камина, училась играть на дедушкиной скрипке. Вероятно, играла я отвратительно, скрипка стонала от боли, а извергаемые ею звуки, отпугивали всю нежить в округе. Но дедушка блаженно закрывал глаза, попивал горячий чай с клюквенной настойкой и улыбался.       Было только две вещи, которые любил дедушка Стоуч. Пряное печенье с мёдом и звуки скрипки.

***

      Моя наставница была строгой, ворчливой и властной женщиной. Она могла одним взглядом усмирить хаос вокруг себя, а потом парой движений руки сотворить его вновь. Не было в этом мире вопроса, на который Эрдана не знала бы, как ответить. Не было проблемы, которую она не смогла бы решить.Эту сильную и опытную знахарку уважали и боялись одновременно.       А я ее любила. Любила ее уроки и поучения, нотации и ругань. Все ругательства, которые я знаю и по сей день, достались мне от неё.       Любила извечный, пропитавший ее аромат полевых трав и благовоний.        Любила помогать ей печь вишневый пирог. Я обожала готовить сладкий сироп с травами и доставать косточки из вишни, слизывая с пальцев кислющий сок.       А потом мы вместе ели по кусочку пирога, еще горячего, обжигающего язык, так, что он болел потом весь следующий день. Мы пили чай в тишине и уюте тесного уголка возле печки. А она ела руками, чавкала и хлюпала, презирая всяческие манеры. Потому что так вкуснее…        Бабушка Эрдана любила две вещи: чай с можжевеловым вареньем и ругать дедушку Стоуча так, что у любого лесоруба уши сворачивались в тугую трубочку. А дедушка, всегда лишь ласково улыбался и говорил:       — Люблю я тебя за крепкое твое слово, если б не страсть к табаку, давно б женился! Бабушка на это лишь усмехалась, и продолжала, затягивая побольше сизого дыма, от которого слезились глаза и хотелось кашлять, возиться в своем закутке. Я всегда недоумевала, почему дедушка, так обожая Эрдану, не женился на ней. Лишь потом, с годами, сама заимев звездную седину и лучистые морщинки в уголках глаз, я начну понимать. Есть связь вне границ привычного нам уклада и при попытке исправить это, сложить то, что заведомо невозможно сложить или вместить куда-либо, мы рискуем сломать это, или же разрушить те самые границы, создав небывалый хаос. Ведь, к величайшему моему сожалению, люди привыкли спокойно и размеренно существовать лишь в границах, отсутствие которых, неизменно влечет за собой появление трех страшных «О» или, как говорит мой муж, кару общественного раба: ответственность, отвагу, одиночество. Кстати о них.

***

      Господин Олав появлялся в нашей жизни необычайно редко и всегда очень неожиданно. В те дни, когда он был в лавке, посетителей становилось значительно меньше. Люди опасались на столько, что старались не заходить ни за советами, ни за яркими оберегами к дедушке Стоучу. И помимо этого они терпели жуткие проклятья, мирились с последствиями сглазов, и даже стойко сносили инородные сущности в своем сознании, лишь бы ни в коем случае не пересекаться с этим страшным человеком. Небо над городом становилось темнее, а воздух тяжелее и гуще, стоило господину Олаву пересечь центральные ворота.       Злые языки шептались в закоулках, что сама Бездна выплёвывает его к нам в город. Верящие сплетням матери, не выпускали детей из дому, торговцы убирали дорогой и ценный товар подальше, скотину прятали по сараям.       В эти дни даже трактиры пустовали, ведь многие пьянчуги знали, что хуже встречи с Олавом, может быть только встреча с ним на хмельном рассудке. Господин Олав был человеком не пьющим, не склонным к разврату и не признающим праздность.       В отличие от дедушки Стоуча, по юности любившего крепкий алкоголь и хорошеньких женщин, Олав предпочитал холодные травяные настои и безмолвное одиночество. Даже Эрдана, неотъемлемой частью существования которой было ворчание, в дни его пребывания, была молчалива и тиха.       Я всегда заранее догадывалась, что приедет господин Олав. За несколько дней до этого значимого события наша размеренная жизнь менялась. Воздух в лавке, обычно бездвижный, сухой и сладковато-пряный, начинал двигаться; пылинки, будто покорные руке невидимого командира, взмывали вверх, кружились под самым потолком, собираясь в огромное войско, а затем прятались по разным углам. Ведь каждая пылинка в лавке знала, лучше спрятаться самой, чем быть изничтоженной крепкой рукой черного мага.       Олав любил порядок, за это Эрдана не любила его. Она даже не собиралась наводить чистоту в своих комнатах, разбирать завалы пергаментов с рецептами на все случаи жизни или собирать развешенные по всей лавке пучки трав. Она лишь усмехалась, когда господин Олав недовольно обводил лавку взглядом и, сжав покрепче зубы, чтобы не ругаться при мне, приветственно чуть склонял голову.       Дедушка Стоуч же очень основательно готовился к приезду старого друга. Он суетился, готовя ему комнату, перебирал записи, необходимые для обсуждения, покупал продуктов, ткани, новую утварь, которые господин Олав всегда отказывался брать. Единственное, что Олав забирал всегда и безоговорочно, это сладкие фруктовые пряники, а еще уже прочитанные мною книги и старые деревянные игрушки.       Я, тогда маленькая и наивная, недоумевала, зачем взрослому и такому суровому мужчине нужны мои книжки и игрушки, но искренне радовалась, что нам с ним нравятся одни и те же пряники.       Лишь потом, сидя в крохотном обветшалом от пустоты доме, смотря на мужа, уплетающего пряники за чтением древнего фолианта о кровной магии, и перебирая в руках потрескавшихся деревянных зверушек, я узнала, что господин Олав не любил сладкое.       Зато две вещи, которые любил господин Олав с годами остались неизменными: звон кующегося металла и такой же звонкий смех Эрданы…

***

      — Почему не спишь? — вопрос прозвучал неожиданно и напугал меня. Муж зашёл во мрак спальни, как всегда тихо, и тенью проследовал к шкафу.       — Думаю, — мой голос охрип от продолжительного молчания. Я, кажется, уже дремала, но теперь сон, как рукой сняло. — Даже не вздумай шутить, что ты якобы не знал, что я умею думать!       — Какие шутки, дорогая, я и правда не знал! — он озорно подмигнул мне и взялся за ремень на поясе. Я отвела взгляд, скорее по привычке, чем от смущения.       — О чем думала то? Наверное, мои мысли покажутся ему глупыми, но тоска так сильно вцепилась в сердце, что захотелось поделиться.       — Что они любили?       — Кто? — он понял мой вопрос, просто тянул время. Его плечи еле заметно напряглись, он выдохнул, закрыл шкаф и развернулся к кровати. — Мастера?       Я кивнула. Мы редко говорили о них. Он не любил и сердился, я мне было горько и обидно. Но сейчас хотелось. Джейкоб сел на краешек кровати и будто задумался.       — Что они все любили или по отдельности? — этот вопрос застал меня врасплох.       — Вместе. По отдельности я уже придумала, — прозвучало так, будто мы играли в забавную игру.       Он хмыкнул, поразмышлял еще пару мгновений, блуждая взглядом по моему лицу. Потом, явно что-то решив, улегся на свою половину кровати, потянулся за одеялом и, улыбнувшись, выдал ответ.        Это был очень простой ответ. И крайне самонадеянный. Но мне от него стало легко и свободно. А еще спокойно. Впервые за много лет мысли о мастерах вместо привычных грусти и слез вызвали почти детский восторг и благодарность. Не знаю, было ли это правдой, но я поверила, тихонько прижалась к мужу и, прислушиваясь к его бурчанию и недовольному сопению, уснула. И снились мне можжевеловое варенье, скрипка и кузнечный молот.

***

— Тебя, меня и магию…