Полёт стрекозы

      Фушигуро Мегуми мучают кошмары. В их, магов, ремесле это такая же проблема — как у спортсменов порванные связки. Разве что магам от недуга избавиться проще: наверняка юркое проклятье залезло туда, откуда сам не выковырнешь. Поэтому первым делом он сухо интересуется у товарищей, не видят ли инородную проклятую энергию. Нобара обходит его по кругу, шутливо подытожив:       — Вижу только проклятье засранца, но оно при тебе с рождения.       Инумаки видит сушёный тунец. Последняя надежда ложится на Итадори, который отрешённо смотрит в сторону. Его губы запутанно нашёптывают, примериваясь. Между бровями усаживается галочка, он трёт виски.       — Если это какая-то шарада, то я не смог её разгадать, Фушигуро.       Мегуми склоняет голову и громко вздыхает:       — Идиот, я не загадывал ничего.       С зычным стуком на макушку друга приземляется кулак. Юджи трёт ушиб и куксит недовольную мину. Конечно же, они не восприняли вопрос всерьёз: нонсенс, чтобы такая мелочная нежить была способна выбить потомка Зенин из колеи. Но в правду верилось ещё меньше. Итадори касается запястья Фушигуро, который всё дальше отстранялся от общей группы; собирается пригласить его и Кугисаки прогуляться по Сибуе. Звук, с которым их кожа притёрлась, напомнила шорох бумаги. Когда он прикасался в последний раз — его руки не были такими сухими и шершавыми, заметил Мегуми. Неужели так давно это было?       

— Тайна держит трость.

Стрекоза обмерзает.

Боль не отнять.

      На сосуд Двуликого оборачиваются все. Обычно его голос — как перезвон воздушного змея в летний день. Эта же дрянь застряла в ушах запёкшейся кровью. Студенты теряют вдох, выдох и несколько ударов сердца. Маки сжимает древко нагинаты до скрипа, Тоге поправляет шарф. Вторая пара глаз не отпускает еловые радужки. Итадори бьёт себя по щеке, громкий хлопок отрывает Мегуми от красного зарева; но взгляд Двуликого продолжает цедить.       — Хотя бы их избавь от своих чёртовых хайку!       На лице от удара остаётся отпечаток. Все сразу забывают, что их одарил ухмылкой Король Проклятий, и посмеиваются над товарищем. Его расслабленность усыпляет осадочный испуг группы. Фушигуро же трёт кончики пальцев, скатывая между ними холодный пот. Мотает головой, не позволяя проклятью насладиться своим поражением, что просачивалось между сжатых губ. Сукуна будто знал о кошмарах и решил плюнуть непрошеной разгадкой под ноги. После издёвки демона ночные стенания набрали обороты.       С новым днём фаланги дрожат чётче, а слабость сковывает сильнее. Но самым сложным испытанием оказывается оклик карих глаз. Итадори не комментирует чужое состояние, но заглядывает под чёлку и хмурится, подмечая новый слой синяков на бледной, как тень, коже. После комендантского часа несёт еду, для себя, видимо, решив, что болезненность друга связана с недоеданием.       Итадори не думает, как выглядит со стороны; пропускает мимо ушей прозвище «мамочка», пока и вовсе не стыдит тех, кто пытается использовать его в оскорбительном русле. Фушигуро усмехается: не на того напали. Когда от толстой шкуры отскакивает очередная шутка, самому не хочется поддаваться обвинениям в немощи. В конце концов, на Юджи можно было положиться без стыда. Подтаять, позабыв, про что ему снятся кошмары. Про кого.       Порой, чтобы вспомнить этого человека, он закрывает глаза и сидит угрюмо. Тратит на это свой выуженный перерыв между тренировками с Маки. Верхняя часть лица того юноши пряталась за дымкой, но на устах играла без конца улыбка, напоминающая изгиб вишнёвой веточки. В его объятьях сердце обдавало жаром, ладони потели, и дышать становилось тяжело, но если бы ему под угрозой смерти приказали из этих рук выбраться — он предпочёл бы умереть. Из воспоминаний выбивает чужой голос. Приоткрывая завесу ресниц, он видит стоящего перед ним буквой «Г» Итадори. Такой же, как там, но всё же иной. Мегуми принимает протянутую руку. Всё равно нет желания заглянуть в оставшуюся часть сна.       Но та настигает всё равно. Часто под конец дня, когда икры подрагивают от уколов тысячи жал. Заря облизывает крыши зданий. Друзья, идущие впереди, бурно обсуждают, как проживут свободный вечер. Последние лучи скользят по пучкам волос Юджи, поглаживая, и Фушигуро отчётливо вспоминает запах солнца. Именно его он чувствовал, пригреваясь в грёзах на чужой груди; до складок одежды. Сопел так на протяжении нескольких часов, за которые и высыпался. Казалось, если позволить себе понежиться в колыбели ещё несколько секунд — ничего дурного не случится. А потом спасательный круг расходился по шву.       Так и сейчас — посреди тёплого вечера дует вихрь. Темнеет. Мегуми ёжится. Товарищи глядят в смартфоны, выбирают поезд. Итадори вбивает названия станций: ногти задевают стекло и приятно постукивают. Звук не выходит дальше аллеи, замыкается в куполе из листвы, становится глуше. Так же звучала капающая с локтей кровь. Оторванный скальп валялся у ног: лодочка, в которой паразиты копошились пузырями. Бледные ладони хватались за персиковые пряди и соскребали с колен кости.       Иногда ему не везло, и он видел, как плоть по голубым ниточкам отходит от черепа. Иногда ему не везло ещё больше, и он не мог сдержать слёз.       — Фушигуро?       Тёмные пряди отходят от глаз, ладонь у Юджи слишком горячая для такого вечера. Лоб жжёт. Не смотри так, думает Мегуми. «Не смотри на меня так, будто я не виноват», — тараторил, пока в памяти плыли образы обезображенного трупа. Однажды он обязательно убьёт его своими руками. Сделает это правильно, так, чтобы тьма не успела коснуться...       — Да у тебя жар.       — Это из-за тренировки, хватит волноваться о пустяках.       Маг отмахивается и ускоряет шаг, дабы нагнать ожидающую Нобару. Взошли слова Двуликого: боль не отнять. Но так хотелось. И этой ночью он ложится с мыслью, что наконец-то у него получится. Пятерня сжала рукоять клинка. Тот был просто чем-то «острым», без формы и названия. Никто не рвался благодарить. И боли на литом лице не стало меньше. И кровь уже с рук не падала горошинами, она ползла осмысленно по ногами и животу, груди, щекам. Зато в последние секунды янтарь отражал не бездушный морок, а его — Мегуми — глаза. Такие стеклянные, выплавленные неправильно, с пузырями на дне. Кто из них ещё мертвец? Под эти слова грядёт утро. Рассвет режет зрачки, и приходится прикрывать их рукой, чтобы не испарились.       На общей кухне только Итадори нарушает тишину, напевая мелодию «The bathroom». Масло шипит в его сторону, и он ойкает. Яичница румянится по краям и тут же плюхается на тарелку, покачивая желтком. Фушигуро сидит позади, соскабливая с глазниц остаточные видения. Надеется, что это не извращённое испытание, и сейчас его друг, скрупулёзно намазывающий на тост джем, не развалится на шматки мяса. Пока Мегуми всматривается, не появились ли где-то на коже кровавые полосы, тот поворачивается к нему, жмурясь от улыбки, и что-то спрашивает.       «Какова моя плоть на вкус?»       Дремоту сдувает, каждая мышца на лице падает. Он спросил не это, а, наверное, нужен ли перец. От этого не легче. Фушигуро прячет взгляд в столешнице. Язык не поворачивается даже поблагодарить за еду, но собеседника это не смущает. В отличие от него, Юджи не ждёт «спасибо» за доброе дело. Не ждёт, что после его жертвы хоть кто-то вспомнит, как пишутся иероглифы его имени. Как бы на надгробии случайно не вырезали «Сосуд Сукуны». Странное, всё-таки, словосочетание.       Сосуд Сукуны не дожидается ответа на свой вопрос и садится на корточки, отлавливая взгляд Мегуми. Драматично поднимается по руке и сводит брови в тоске.       — Фушигуро. Поверь, его уже не спасти. — Он тычет в яйцо, которое зелёные кольца гипнотизируют. — Самое милосердное, что ты можешь сделать сейчас — съесть своего нерождённого сородича.       Сосуд Сукуны получает по носу и отскакивает, игриво фыркая. Принимается за снедь, то и дело поглядывая на противоположную сторону стола. Мегуми стало легче, пускай и заело в голове «второе имя» Итадори.       Годжо говорит, что Фушигуро слишком много думает о предстоящей казни. Мол, шанс избежать наказания есть всегда. Слушающий не подаёт виду, но его бесконечно злит эта легкомысленность. Даже когда в ореховых скорлупках тускнеет отблеск надежды, учитель ничего не предпринимает. Даже когда от его ученика почти не остаётся ничего, что можно было бы казнить. Палец за пальцем — он меняется слишком сильно.       Мегуми убеждал себя, что так могла выглядеть не обречённость, а зрелость Итадори. Среди пустивших корни в свой ранг магов он один из тех, кто растёт вверх. Вынужденно, но, тем не менее, адаптировался, тянул за своим примером всех остальных. Мегуми в том числе. Тот наблюдает: всё более чёрствые руки друга процеживают своё мировоззрение сквозь невзгоды. Тихий ручей, весна, каменистый берег режет колени. Но Юджи продолжает делать это бережно, точно в дланях лежали не мертвецы — лепестки. Это был единственный опыт, которому хотелось доверять. Единственные глаза, которым хотелось вернуть искру.       Даже сейчас, среди магов, его улыбка вянет по углам. Просто перевязать — похлопать по плечу и сказать, что на близких можно рассчитывать — не помогает. Рана ветви подгнила, а её плоды мельчают. Всё такие же сладкие.       Кугисаки берётся разрядить атмосферу игрой. Своеобразной. Она вытаскивает знакомых, подобно гвоздодёру и задаёт вопрос: «Кому вы дали бы защищать свою жизнь на пороге смерти? Этот человек появлялся бы в момент опасности, как фамильяр». Многие меркантильно замечают, что самым безопасным вариантом был бы Сильнейший. Некоторые называют Нанами, делая упор на уважение к оному. Сама Нобара отвечает, что свою жизнь доверила бы Маки: сильнейшим человеком во всех смыслах для неё была именно она. Годжо не называет имени, только и сказав: «старый друг». По руку от Мегуми доносится:       — Фушигуро. Я бы доверил свою жизнь Фушигуро. Потому что я чувствую себя спокойно, когда мы сражаемся спина к спине. Ты ведь и сестру защищаешь? Уверен, она чувствует себя так же.       Итадори, оказывается, тоже доверяет опыту Мегуми. Последний, хмыкнув, отворачивается. Вокруг поднимается гомон. Кугисаки щипает персиковую щеку и тянет на себя, приговаривая с оскалом, что рядом с ней тоже спокойно. Тодо вопрошает, как можно довериться кому-то настолько скучному? Несколько голов вставляют ещё по замечанию, и только после этого игра забывается.       Было бы чему наворачиваться — обязательно навернулись бы слёзы, но веки лишь скрипнули ржавыми петлями. Потому что ни сестру, ни Юджи он защитить не в силах. Эта битва была проиграна, кажется, по праву рождения. Фушигуро подкрадывается к тылу Итадори, дотрагивается мизинца и бурчит в шею нечленораздельное: «Отойдём». Стоило им остаться наедине, он, не разрывая зрительного контакта, вопрошает:       — Почему я? С учителем у тебя больше шансов.       Светлые брови приподнимаются, Итадори вспоминает причину такого интереса. Мозолистая ладонь чешет затылок, шторки коротких ресниц несколько раз подлетают и остаются в полузакрытом положении. Думает. Понимает, что без весомой причины его не остановили бы посреди коридора. В шумной компании Юджи таким увидеть невозможно.       — В моём случае о спасении речи быть не может. — Мегуми щетинится видом, но не прерывает. — Это как выбирать не фельдшера, а ритуального агента. Прости, звучит жестоко. Но я выбрал бы тебя в любом случае. — Он бьёт по груди напротив; разряд тока возвращает чужое сердце в ход. — Потому что ты правда сильный.       Подъязычные мышцы трещат, желваки гноятся. Фушигуро видит в отражении окна, насколько напряжённо слушает друга. Мышцы тут же расслабляются, плечи разминаются. Сказанным его будто ткнули в кашу, которую он жевал уже на протяжении нескольких лет. Итадори сделал это не специально. Он просто принимает ситуацию как данность и не задумывается об ином исходе. Взгляд тупится в подоконник. Насколько же на свою жизнь должно быть плевать?       Его макушку тормошат. Мегуми, ведомый мышечной памятью, утыкается в подставленную дельту. Мягкую, ни одной косточки не торчит; расслабили специально, точно подушку взбили. Сколько ещё это будет продолжаться? Месяц или два. Год. Неделю. Слишком мало при любом раскладе.       — А ты кого выбрал? — Спрашивают сверху.       — Тебя.       — Можешь сказать честно.       — Я сказал. Ты уже давно доказал, что… на многое готов ради других.       Вот бы среди этого «многое» было «жить», а среди «других» был только один. Он приподнимает голову, пытаясь разглядеть, что творится на обветренном лице. Радость. Конечно, другу это льстит. Должно было: в прошлом Итадори услышал бы ответ: «Никому». Они стоят посреди пустого коридора, припаянные друг к другу. Хвойные кроны за стенами Техникума стали пиками, на которые нанизывается их миг. Тонким стебельком, взаимопонимание растёт наперекор любой буре.       Фушигуро вдыхает полной грудью, привкус солнца остаётся на языке. Мандариновый закат красит синие отблески формы в фиолетовый. Так тепло. Он пытается зацепиться за локоть Юджи рукой, проверить, происходит ли это наяву. Пальцы погрузились в булькающий смрад.       С надёжного плеча содрали кожу. Вороны выклёвывали хрящи. Потроха стекали к босым ногам. Мегуми вскакивает с кровати. Часы щёлкают 2:12. Пятерня растирает онемевшее лицо. «Здесь больше небезопасно», — только и смог промычать в тишину. Он стучит по соседней стенке. Прижимается; на обоях остаётся влажный след. Доносится стук в ответ, и Мегуми бредёт к двери Итадори, нашёптывая имя. Его впускают, вежливо не интересуясь в дальнейшем, почему в остальное время Фушигуро зовёт по фамилии.       Его не торопят, стоят напротив и придерживают за лопатку. Поток слов тихий, монотонный, короткий. Спустя месяцы могильного молчания он вываливает всё, кроме истинной причины происходящего с собой. Кишка тонка. Итадори берёт его руки в свои. При касании чувствуются холмики свежих рубцов. «Ты очень добрый, Фушигуро. Поэтому страдаешь по мне зазря», — добавляет он неслышно. Мегуми сжимает кулаки, оставляя на линии жизни полумесяцы. Идиот.       В тот день Юджи не понимает, что делать с человеком, которого колотит от ужаса. Первой реакцией становится — неловко помяться. Второй — принести стакан воды. Спустя месяц визитов появляется целый сценарий. Если ни на один вопрос ответа не следует, значит, нужно сгрести в охапку и унести в постель, позволить себя обвить руками и ногами. Глядишь, с первыми лучами и уснёт, нагоняя необходимые для жизни минуты. Если Фушигуро способен говорить, то нужно отвлекать от увиденного своими мельтешением, чашкой горячего и фильмом категории Б. Мегуми не говорит, но артхаусное кино он любит куда больше всеми признанной классики. Итадори кино просто любит, поэтому они проводят вечера под американские акценты, скисая потом от недосыпа на потеху Годжо.       Синяки под глазами всё растут, и никакие лохмы их скрыть не в силах. В чужой кровати кошмары то пропадают без следа, то возвращаются с удвоенной силой. Уже без сладких минут упоения. Всё начиналось с блуждания по чернилам. Зрение прорезалось, как у котёнка, ресницы расклеивались вязко. Взгляд натыкался на блестящие бусины, которые па́рами дрожали от смеха. Болезнь и сырое мясо забили ноздри. Один из кусков гнил в одиночестве, исполосованный жилами на тигриный манер. Мегуми упал на колени.       Плоть, приправленная слезами и пылью, по текстуре твёрдая: походила на спрессованную, пропитанную лимфой бумагу. Кусочки застряли между зубов. Подступила тошнота, и вместо того, чтобы выплюнуть — Фушигуро подполз к другому шматку и запихнул его в себя, уже не пережёвывая. Унести поскорее из этого места, любой ценой...       Просыпаться под боком у Юджи после таких снов кажется особенно неправильным. Тот ведь даже не думает бояться — он сильнее. Да и навредят ли ему? Точно не Фушигуро, скрутившийся рядом. Непослушные волосы торчат соломой, тревожат нежную кожу под челюстью. Юджи сдерживается, сетуя, что любое движение сейчас лишит друга благолепного сна. Но тот не спит, а размышляет, был ли вкус мяса похож на настоящий вкус Итадори?       Голова Мегуми поднимается, и рука Юджи, как с фальстарта, тянется к зудящей шкуре, неловко трёт. Губы тревожит улыбка. Фушигуро не отнимает от них глаз: на их сухой корочке проглядываются красные щёлки. Он ёрзает, выворачиваясь. Пока не нависает, расставляя руки по обе стороны от единственной подушки. У Итадори тело намного крупнее — ему в свою очередь от неизвестного отца достались плечи, с которых футболка спадает гардиной. Увеличивает силуэт. Казалось, что они сейчас на равных. Итадори наклоняет голову, сонно моргая. Казалось, что они в ловушке, из которой был лишь один выход. Тень надвигается на размеренные черты.       Поцелуй выходит неуверенным. Потому что снизу слышится смех и вопрос: «Ты чего?» — прямо в него. Но потом всё стихает. Ему позволяют слишком многое только по праву дружбы. Нервы режут ускользающие время и вдохи: воздуха, как и минут до рассвета, становится всё меньше. Уста покраснели, припухли, потрескались от переплетения слюны со сквозняком ещё сильнее. Они мягче, чем виделись; однако, не такие уж и сладкие. Кожа, вперемешку с водой и, совсем немного, кровью. Физическая сила, способная пробить стену, невесомо цепляется за рукава. Позволяет скользнуть пятернёй под свой затылок. Но не отвечает на поцелуй. Происходящее обволакивает приятной прохладой, с буйством чувств под ней, как опущенное в воду раскалённое лезвие. Так больно.       Мегуми утыкается в солнечное сплетение, скрипит зубами. Слышит хохот, что доносится из чрева сосуда: ну и зрелище он представил Королю Проклятий. Стрекоза обмерзает. В неразбериху на голове вторгается ладонь. Массивная, тяжёлая, у него самого такой не будет никогда. Фушигуро вновь тянется к губам. В ответ — улыбка, бессмысленность замыкается в хоровод. Ему позволяют даже протолкнуть внутрь язык. Тут, правда, Юджи тушуется, мычит, не совсем смекая, чего от него хотят. Язык скользкий, а напор такой, что несколько раз зубы стыкуются от удара. Ему приходится учиться на ходу, методом проб и ошибок: то наклонить голову, избегая щитков, то синхронизироваться с чужим дыханием, то незримо повести. Потому что Мегуми совсем от страсти ослеп. Зубы всё же настигают. Откусили от губы кусок.       Кожа порвалась с треском. Крик. От пинка Мегуми падает с кровати и проезжается затылком по полу. Доносится хлопок, с которым укушенный хватается за лицо. Сквозь пальцы лез красный слизняк, испачкал кофту. Фушигуро не моргает: скребёт ногтями, забиваясь в дальний угол. Итадори жмурится, рычит от боли, но выставляет ладонь вперёд, жестом умоляя не сбегать.       Но как можно не убегать? Всё тело трясёт, зрачки сужаются в игольное ушко. Вкус Итадори — один в один как тот, что был тогда. Мускулы напряглись в готовности сорваться прочь. К выходу, к пресечению полуночных визитов, к забвению. И прежде чем им это удалось, Юджи впечатывает Фушигуро в стену. Смотрит и задыхается, не желая отпускать.       — Давай поговорим. — Сквозь хлюпы шепчет, раздирая тупыми ногтями одежду.       — Я просто перепутал реальности.       Радужки напротив горят сочувствием, веки сужаются, будто за эти две секунды он смертельно устаёт. Даже появляются мешки. Он отводит от уст пальцы и позволяет увидеть, что раны почти нет. Царапина. Мегуми просто показалось. Да и крови, на самом деле, не так много.       — И это нормально. Тебе нужен сон. — Его не пугает, что с ним происходит во сне. Не пугает, что его самый близкий друг может причинить ему боль. А должно. — Давай поспим вместе.       Фушигуро целуют. Не так, как это делает он, без трепета. Но плотно, не давая губам разомкнуться. Юджи уверен в том, что делает. Такому человеку можно довериться. Можно позволить увести себя в кровать и пригреть на груди после любого жуткого инцидента. До следующего раза, когда две жизни перемешаются.       Поутру привкус металла на языке напоминает смрад дерьма, но сердце бьётся ровно: Сукуна затягивает расщелину прямо на глазах. Может, не хочет, чтобы другие оставляли на его сосуде следы, но куда более вероятно показывает, что всё видит. Не вмешивается, потому что это его забавляет. Пусть. Главное, что губа теперь в порядке. Но не было и шанса, чтобы Двуликий сделал такой подарок молча.       — Насчёт вчерашнего…       — Всё в порядке. Ты проспал почти пять часов. — Итадори параллельно вбивает в поисковик лёгкое слово, правописание которого забыл. — В следующий раз просто делай это аккуратнее.       Интимное согласие на ещё один дубль не кажется таким уж значимым. Если не знать, что речь о поцелуе, то на место «это» можно подставить хоть рукопожатие. И Мегуми никогда не спросит, почему вообще Юджи поцеловал его в ответ. Потому что быть особенным больнее, чем если он поступал бы так со всеми подряд, когда это «особенный» не предполагает того, чего хочешь ты. Но это ведь хоть что-то, верно?       Нобара, заставшая их разговор, язвит — Мегуми тупит взгляд. Он не видит стрелку на её щиколотке или вошедшего на кухню учителя, не видит клуб пыли в углу или пролитую на кафель крошку молока. Только пальцы, что ещё несколько часов назад плутали в его прядях. И надо было смириться с тем, что эти кисти окажутся в сырой яме, связанные печатью. Что эти кулаки будут сжиматься, покорно дожидаясь остановки сердца хозяина. Фушигуро трёт затёкшую от размышлений шею.       У него не было ни единого шанса принять такой исход.       Но он пытается. Больше фотографирует, читает, тренируется, напрашивается на миссии. Дни крутятся, как в барабане, события мелькают перед глазами вспышками. Загонять себя, как лошадь — идея плохая, но Мегуми и не строит из себя правильного человека. О прожитой рулетке напоминает только память телефона, пополняющаяся снимками. Он спотыкается об Итадори, склонившегося к земле. Посреди серых плит храма тот выглядит лотосом в глубине болота.       — Эй, вы долго там?       Кугисаки опирается на зонт. Дождь полностью затихает после этих слов. Капли не успевают скатиться по прозрачной, глянцевой поверхности. Промокшая одежда вьётся к земле столбом, у всех троих.       — Нет! Чёрт. Сел...       Смартфон прячется в карман, Юджи с досадой отступает от богомола, тот — размером с напёрсток и пропускает сквозь себя лучи только выглянувшего светила. Насекомое стряхивает влагу и заползает в небольшое святилище, построенное давно умершему божеству. Мегуми не понимает, как он вообще его углядел посреди мха. «Остановить время не получится, сколько ни снимай» — пробивает насквозь. Под левым ребром. Они оба об этом забывают, верно?       — Возьми мой.       Юджи впервые за несколько дней сияет, тут же присаживается обратно. Фокусируется на салатовой букашке.       — Перешлёшь потом мне?       Мегуми кивает, разглядывая снимок. Такой живой. Вне зависимости от того, что попадает в объектив Итадори. Фотографии Фушигуро почему-то не такие. Пальцы давят на корпус, чехол недовольно скрипит. Пробегает мысль, что на нём ещё чувствуется осадочное тепло родных ладоней. Плечо расслабляется.       — Давайте… — Итадори закидывает сплетённые пальцы за затылок, как гамак для своей черепушки, обращается носом к небу, пока они идут. — Посмотрим, что наснимали за этот год? Мне интересно.       — Ты просто хочешь похвастаться. — Нобара играет раздражение.       — Это больше в твоём стиле!       — Чё сказал?       Она кидает ему зонт, и Итадори без вопроса забирает ношу. Это предложение слишком сильно напоминает нужду. Но всё равно Мегуми попытался бы увильнуть, будь такая возможность: её не оставили, заговаривая зубы горшком набэ, в котором одновременно бурлят водоросли, тунец и чёрт знает что ещё, но оно точно лишает всякой воли. В вечернее время их кухня напоминает люльку, особенно когда вихрятся под потолком запахи, подобно погремушкам для голодного ума. Стараниями Юджи муки продолжаются недолго, и спустя уже час после трапезы все недоверчиво зыркают на выросшую на месте раковины Фудзияму.       Начинает Нобара, выкладывает в центр стола смартфон с глухим ударом. Первое время Юджи просит её притормозить. Это срабатывает, и она наконец проникается его идеей, пытается вспомнить подробности. Как встретила кота с сердцем на морде или купила любимый наряд, как углядела за витриной букет с цубаки, как это её огорчило, потому что тот, кому он предназначался, не сможет оценить их красоты. Итадори подпирает щёку кулаком, и выглядит это так, словно он загипнотизирован подругой. В этих стенах голоса всегда звучат чуть громче, точно их выхватили из зажима. Фушигуро откидывается на стул. Глядя на Кугисаки, с уверенностью можно было сказать, что в детстве она собирала трупики ос и саранчи; поэтому он ожидал от её галереи чего-то похожего. Говорит он это вслух, за что и получает пинок в колено. Третий усмехается:       — Ты совсем её не знаешь.       За зубами остаётся: «Как и тебя». Они идут по часовой стрелке, Итадори включает экран, и Кугисаки с криком вопрошает, когда он успел наснимать столько. В ответ тот трёт шею и жмёт на отдельную папку, говоря, что всё просмотреть не получится. Со смешком, будто это пустяк, и Мегуми хочет пнуть его так же, как только что пнули его. Ведь ему интересно увидеть каждую фотографию.       Опускает взгляд. Молчит и думает, что смотрит на предсмертную записку. Именно так ощущаются изображения: попыткой ухватиться за невнятный подтекст, что мир посылает своим созданиям.       Даже фонарный столб взят под необычным углом, будто вот-вот упадёт. В миг, когда он погас, но лампочка продолжает испускать свечение от перегрева. Мотыльки вокруг теряются, собираются было ринуться кто куда, но один присаживается и начинает дожидаться, когда свет вернётся. На следующем снимке фонарь трещит от лучей, а мотылёк, довольный, что пир достался ему одному, будет мельтешить, пока не свалится на асфальт полой скорлупкой. Мегуми касается стекла и произносит:       — Очень трогает.       — Ох? Спасибо.       В их глазах диалог звучит иначе. Тишина затягивается; зелёная окантовка давит из-под бровей, Мегуми едва заметно поджимает губы. Потому что Годжо рассказал, почему Итадори не выпускает из лап камеру: его последним желанием будет просмотреть каждый снимок… Под конец фразы восприятие затёрло слова, пробел шкварчит. Слюна окаменела, отказываясь проталкивать раздражение. «И узнаю я это от белобрысого гадёныша, а не от тебя», — в ответ будто прилетает извинение. Он ровняет дыхание, потирая ткань карманов. Нельзя отвлекаться.       Фушигуро медлит. Тайна держит трость. Не сомневается, не стыдится — не хочет. Друзья охотно впускали в объектив кого угодно, будь то Панда, несносный учитель или даже единожды — Двуликий. А в его маленьком мире нет места ничему, кроме замкнутого образа, единого на весь круговорот. Середина стола трещит под грузом, хотя у Мегуми из троих меньше всего засорена память. Вот Юджи готовит завтрак. Ту самую яичницу, за которую получил по носу. Вот он тренируется; от удара Панды запал глаз. На следующем фото он держится за него, готовый упасть на колени и крикнуть невидимой публике. Все в курсе, что Юджи может принять на себя удар особого уровня и выжить, но резвятся, кружась вокруг и создавая размытую вакханалию. Вот Итадори бежит в сторону фотографа. Пролистнув достаточно быстро, можно собрать короткометражный фильм. Вот он — с чистым глазом: выставляет растопыренную ладонь, вновь возвращаясь к сражению. Вот он пытается сфотографировать богомола на севший телефон.       Без задней мысли Итадори восклицает, что только в его объективе он выглядит красивым. На его скулах вырисовываются две капли румян. Неловко. Кугисаки молчит, приоткрывая ряд нижних зубов, выдыхает. Непроизвольно листает свои изображения. Среди них — запечатанный в графитовую пустошь месяц. Большой палец с сочувствием проходит по луне. Она поднимается со стула. Тот едва не падает.       — Посуду я точно мыть не останусь. — Махнув рукой, она идёт к дверному проёму. — Вы идиоты. Сами не догадаетесь, поэтому скажу: мойте вдвоём, так выйдет быстрее. Я спать.       Юджи успевает только протянуть недовольное: «Э», — и размякнуть на своём месте. Фушигуро встаёт, говорит вскользь, что честно будет за приготовленный ужин ему прибраться самому. И он точно понимает, что лучше не идти со стороны друга, но всё равно делает это. И удивляется, когда то, на что надеется, происходит. Мизинца касается чужой мизинец. Распаренный, ещё пахнет белыми хрустящими ниточками и соевым соусом. Кожа отзывается нытьём, этого недостаточно, но хоть что-то.       — Ты сегодня придёшь?       Мегуми смотрит на апельсиновую футболку; плотная грудь вздымается ровно. Он не имеет в виду то, чего хочется больше всего. Но вдруг, если попросить достаточно вежливо… нервы колет, когда прикосновение разрывается.       — Приду.       На диване Итадори тесно. Комната для таких излишеств предназначена не была. Но Мегуми замечает дискомфорт только сейчас. Сглатывает. Сквозь гул в ушах он не видит начало фильма, слышит лишь удивлённое: «Ох? Спасибо», — из прошлого. Он тоже пытается забрать обрывки мгновений себе. Хоть в этом они сошлись. Но у него это выходит. А снимки Фушигуро будто помещены под стекло, пробиты иглами. Высушенные и выпотрошенные, замаринованные, чтобы не сгнили. На экране Брендл говорит: «Вы понимаете, что произошло, но отказываетесь это принять».       Бок нагревается от чужого присутствия, марево вырывает из тисков мыслей. Мегуми решает сделать ещё один снимок. На этот раз — их двоих. Юджи улыбается, когда его щека сминается от поцелуя, и раздаётся искусственный щелчок. Следующий снимок напоминал масляную картину, по которой провели рукой сразу после завершения. Их силуэты при просмотре различить будет сложно. Фушигуро роняет телефон, впиваясь в обезвоженные губы. Итадори почти привык к внезапным поцелуям, но это «почти» режет струной.       Это «почти» лишний раз напоминает, что об этом аспекте жизни он не задумывался, уж тем более с Фушигуро. Ведь всегда найдутся дела поважнее. Например, не умереть в этот конкретный день.       — Стой. — Пробивается сквозь влажные вдохи, маг это игнорирует. Его отодвигают всего одним пальцем. Даже обидно, что так легко. — Ты правда хочешь?       Мегуми пожал бы плечами, но тогда ему точно откажут, поэтому трясёт головой. Мозг пульсирует. Он и так слишком много думал всё это время, вместо того, чтобы наконец-то вцепиться и не отпускать. Он не замечает в чужом голосе излишнюю собранность, таким моментам обычно не присущую.       — А ты?       Итадори вздыхает, косится, вымаливая у стены подсказку. Кивает, будто та и правда снисходит ответом.       — Я могу попробовать.       — Боишься?       — Нет.       Фушигуро смотрит слишком безразлично для того, у кого костяные трубки от дыхания сейчас порвут лёгкие. Важные вопросы остаются на их дне, потому что в волосах путается родная ладонь. Пальцы поглаживают иначе, нежели обычно. Массируют кожу, хватаются покрепче и тянут к себе. В голове — блаженная тишина, и ей он готов захлебнуться. Нырнуть под лёд, в чёрную воду, хватаясь за коряги на дне, чтобы точно не всплыть.       Юджи про себя мирится, что всё закончится для них обоих болезненно. Он не интересовался такого рода близостью даже с женщинами, а между ног уселась отнюдь не леди с маленькими ладонями и аккуратной хваткой. И теория ему в предстоящем деле — не помощница. Спасает мышечная память. Он тянется к комоду прямо с дивана, обнажая косые мышцы, от долгого сидения исполосованные морщинками. Когда у Итадори ещё было время на ублажение себя, он пользовался смазкой; поэтому прибегать к варварским методам с участием слюны не пришлось. Он медленно выдохнул, передавая её Мегуми. Тот выжидать не стал, стягивая за резинку его штаны — за один взмах до одной из лодыжек.       Бёдра у Итадори чувствительные, потому что кожа на них, в отличие от той, что на руках, тоньше опахала пера. Шрамов почти нет, только с наружной стороны и на колене. Из-за этого он содрогается с громким вдохом. Хватается за чужую кисть и пытается раскрыться ещё сильнее, чтобы не касаться шершавых штанин Фушигуро. Когда ему это не удаётся, то на весу щиколотки потряхивает. Пальцы внутри кольца скользят свободно, но смазка то и дело испаряется, вынуждая порой нежные стенки едва не скрипеть.       В растяжке чувствуется нетерпение, фаланги разбредаются в стороны грубо, пробивая Юджи на скулёж. Отнюдь не удовольствия. Сколько он ни направляет пальцы партнёра, закусывая губу, сколько ни шепчет указания — получает лишь очередную ошибку. Кишечник тянется под натиском ногтей с треском.       Хотя губы лежат плотной линией, и сосредоточенный взгляд бродит по красным шлейфам на румяных холмах, Итадори видит, что Мегуми кипит. Злится и от этого вновь ошибается. Шипение. Юджи старается не хрипеть от дискомфорта, когда прижимает его к своей взмокшей груди. Частое биение сердца отвлекает от очередной неудачи. Надо собраться. Фушигуро вынимает пальцы.       И входит правильно настолько, что Итадори закатывает глаза: медленно, дожидаясь, когда каждый нерв развяжется, когда бешеная одышка спадёт и полувыдохи станут жадными ахами. Когда к нему начнут тянуться, вгрызаясь ногтями, когда его начнут впитывать. Так, как он каждый раз впитывает взгляд медных монет, низкий смех и звонкие объятия. Он отвлекается от закинутой назад головы, смотрит на плотные бока. У Итадори талия прямая, чётко очерченная. Истерзанная хлыстами. И на ней Фушигуро видит отпечатки своих ладоней. Тонкие, длинные линии перетягивали мускулы жгутами. Так жарко.       Кто-то из них останавливает фильм коленом, пульт сбрасывается вслед за их верхом. Итадори не привлекают мужские тела сами по себе, но здраво оценить Мегуми ему под силу. Жилистый торс, с острого носа падает капля пота, ресницы смахивают влагу. Мягкий живот дрожит от прикосновения. Самое уязвимое место. Касание движется к шее. К щеке. У Фушигуро очень тонкая кожа везде. Искать особых точек не приходится, он сжимается и часто дышит уже от почёсывания за ухом. Шрамов намного меньше, их контуры тоньше: боевой стратег из него куда лучший, чем из Юджи. Во время битв он умеет вовремя отступать. Но почему-то на остальные сферы жизни это не работает — Итадори прыскает от этой мысли и ловит обиженный взгляд.       Они ощущают последствия незакрытого окна; дождь отскакивает от подоконника и залетает в комнату, бьёт сыростью по крыльям носа. Привыкнув к длине, Итадори влажно бормочет, что пора двигаться, но если он поторопится, то одним ударом в челюсть не отделается. На обескровленных устах отливается улыбка. Юджи распахивает глаза и чувствует, как кончики ушей охватывает огнём.       Пальцы перетекают на твёрдые ягодицы, царапают жилы Юджи по пути. Уста прихватывают кадык. Толчок. У Фушигуро трясутся от разряда бёдра, он старается не прогрызть в глотке дыру. Туго. Смазка вновь высыхает. Он провозит Итадори дальше по дивану, толкается сильнее, но болезненный сип всё же вынуждает потянуться к бутылочке. Промежность холодит до дрожи от новой порции содержимого. Он забывает закрыть крышку, мёд пятнает обивку дивана. Очередная попытка, их кожа соединяется, скользит при трении. Юджи терпеливо позволяет ему учиться, не мешая.       И Фушигуро не может его подвести, собираясь с настойчивым, но осторожным ритмом. Обнимает поперёк талии, прикусывая выпирающие от залома рёбра. Стопа едет по паркету, сталь в руках плавится, потому что он давит не весом, как мог бы Юджи — он обездвиживает. Член Итадори упирается в солнечное сплетение, бьётся головкой о торчащую кость. Между позвонками что-то горит, он утыкается в макушку, уже готовый бесстыдно кончить. Лязг. Лопнувшая кожа выжигает на груди полукольца. Оргазм слетает с крючка вслед за пультом и каплями дождя.       Мегуми не получает кулаком в челюсть, как ему обещали. Нет. Юджи с рыком вскидывает голову и хватается за кончики волос. Тянет, чтобы впиться в плечо клыками, разделяет точным пунктиром на три части. На внутренней стороне ладони появляется ещё одна пасть — прокусывает шею. Из солидарности. Даже Короля Проклятий доконало происходящее, хотя, конечно, тот мог присоединиться из чистой вредности.       Мегуми стало почти жаль, но Итадори не думает извиняться. Отпинывает назад и усаживается сверху. Елозит по паху промежностью. Пробует. Чужая голова теперь зафиксирована предплечьем Юджи. Фушигуро хватается за него для виду. Скулы покрываются пунцовой рябью, стоит только взгляду опуститься на его член, полностью скрывшийся внутри живота. Глаза у обоих слезятся от жжения из-за укусов, от зуда в яйцах. У Итадори, ко всему прочему, от растянутости.       Ощущать внутри себя продолговатые предметы раньше не приходилось, поэтому наполненность вызывает в горле ком, а над бровями — складочку. В целом — не так плохо. Мегуми обязательно извинится за боль, лаской по сгорбленной спине и поцелуем в кисть. Даже если та совсем скоро его задушит. Голова гудит, хватка усиливается. Потому что Юджи напрягается, тяжело дышит. Двигается тазом вопреки судорогам внутри.       Утыкается мокрым ртом в изгиб шеи, смешивает слюну с кровью. Фушигуро касается гладкой головки, хочет подарить приятные ощущения. Зря, потому что простреливает насквозь. Итадори изгибается, прижимаясь плотнее. Так, что поверхность их животов либо сейчас сотрётся, либо вспыхнет. Он слепо рыщет по хмурому лицу в поисках поцелуя. Тихое рычание прорывается сквозь попытки его сдержать.       Мегуми жмурится, обнимает поперёк и хочет — жаждет — громко простонать, но не решается спугнуть негу Итадори. У него всё никак не получается расслабиться. И Фушигуро пытается не мешать постепенно стихающим тикам в его теле. Даже если самого колотит, как под режущей пилой.       Грязно, мокро. У Фушигуро налипли на лоб пряди. Итадори особо не вспотел, только между ног, где было самое интенсивное трение. Прозрачные с белым капли спадают на серые штаны Мегуми. Подкаченные бёдра трусит и он воспринимает это личной победой.       — Надо в душ.       С большими паузами пыхтит Юджи, карабкаясь вдоль стены. Мегуми бредёт тенью. В зеркале они отражается взъерошенными, с красными, точно заплаканными, веками. Фушигуро расцветает. Потому что ощутить такое он даже в кошмарах не мечтал.       — Я думаю, сегодня мне не будет сниться ничего.       Его голос наводит жуть, в склеенных ресницах читается выжатость. Итадори сидит в набирающейся ванне. Медленно осознаёт сказанное. Его жухлые радужки вспоминают, что были отражением чего-то ещё живого. Сейчас бы запечатлеть эту ухмылку, эти мостики век, чёрточки у носа и скошенные края глаз.       Стекло треснуло, и стрекоза встрепенулась, помотала крыльями, подлетела. Улыбка исчезает, погрязает в кипятке. Однажды сотрётся и из памяти. А пока что киноварью тлеет, совсем свежая, на глянцевой плитке. Мегуми залезает в ванну следом, хочет его поцеловать. Но ему не дают — обнимают, разбрызгивая по полу воду. Колено царапается о дно, но боль словно помогает прочувствовать «что-то» в этих объятиях. Так хорошо.       Ночью раненый бок Итадори греется о щёку Фушигуро. Следы пылкой жестокости продолжают медленно проявляться на нём, как на плёнке. В безмолвии кружится голова, слух цепляется лишь за дыхание сверху. Луна отодвигает пузырчатую ширму туч, подсвечивает смятые подушкой пушистые лоскутки.       Юджи вновь пережил незримый бой и вышел победителем. Делился с ним этой силой. Он не нуждался в защите, в сожалении, даже в любви. Позволял выжимать из себя пламя.       «Его ведь тоже терзал какой-то недуг», — подумал Мегуми, задирая руку и касаясь подушечками коротких прядей. Как, например, сейчас: грудь начинает волноваться, биться неровно, кончик носа дёргается презрительно. Фушигуро придвигается, прикладывает ухо. Периодически от напряжения тканей голова подпрыгивает. Его руки текут по талии, чтобы закрыть в кольцо.       

— Эй.

      На обнимающей его длани вылезает паразит, рот раздвигает сухожилия. Каждое слово заставляет фаланги Итадори сотрясаться. Двуликий говорит плавно, чтобы не разбудить сосуд.       

— Заключим связывающий контракт.

      Руки тянутся к алому соцветию. Фушигуро гладит родное лицо. Он точно знает цену согласия. Он многому научился за эти несколько лет. Большему, чем за все предыдущие. Потому что рядом всегда был пример того, кто принимает ответственность за свои решения. Кто учит не запирать в себе свои желания. Кто показывает, что будучи готовым к смерти, можно жизнь ценить. И это не является грехом, даже если ты маг. У стрекозы надрывается крыло в воздухе.       Кто не ожидает ничего взамен. Кто не скрывается в тени. По кому Фушигуро не сможет перестать скорбеть. Нет ничего зрелого в том, чтобы жертвовать собой ради других. Но, как и Юджи когда-то, Мегуми делает свой выбор. Эгоистичный и мелочный. Эта честность с самим собой не дарит ему облегчение. Хитиновый бутон падает на землю со звуком отрубленной головы.       — Ты знаешь мои условия.       Метки на теле Юджи затягиваются под вкрадчивый смех. И вот он облегчение дарит.       

— Сковать.

      Древко с гнилым душком ложится на язык. Мизинец на вкус, как легкомыслие и, совсем немного, потроха стрекозы.