Живые и мёртвые

      

Бога здесь нет, Только время поверх сторожей.

      В госпитале неплохо. Очень даже неплохо, особенно когда понимаешь, что наступила желанная передышка: судьба-злодейка одарила долгожданным отдыхом, но всегда забирала что-то взамен: руку, ногу, глаза и ещё много-много всего. Человек — существо живучее и приспосабливающееся практически ко всему. Как таракан, но только человек. Вот и без глаз-рук-ног он приспособится, обязательно приспособится. Иначе как ему?       Рома не понимал, почему из всего, что есть в здоровом, крепком теле, судьба предпочла забрать психику, — не самую здоровую, между прочим, — но, признаться, не жаловался. Куда лучше так, с раненым плечом, раненой левой ногой и башкой немножко набекрень, чем как сержантик из соседней палаты: ранение брюшной полости; мучился пару дней, вчера вечером, наконец, отошёл на покой. Рома морщился: мерещились истошные вопли и врачебная суета.       Кабульский госпиталь поражал своей оживлённостью и пугал постоянным, въедливым запахом крови. Раненые были повсюду: палаты и операционные набиты под завязку, новоприбывших размещают в коридорах, на помощь медикам отправляют тех пациентов, кто хоть как-то может облегчить тяжкую врачебную долю. Рома и сам умудрился пару раз побывать в такой вспомогательной команде — он, считай, почти восстановился — светил фонариком в глаза обгоревшему солдатику, пока врач пытался эти самые глаза отыскать: на носилке лежал почти уголёк. Не разберёшь где и что.       Тело этого солдата — сплошной отпечаток войны. Уродливый и противный. Роме обидно: о таком вряд ли расскажут или напишут.       Роме хотелось верить, что когда-то это всё кончится и он поедет домой. Там мамка беременная и батя-алкаш. На кого их оставить? Вот именно, что не на кого. Рома сам для себя рассудил, что умирать ему рано. Но совесть, как противный дождевой червь, упрямо грызла пульсирующий затылок.       У них у всех что-то было: у Кирилла — невеста. Ксюша. Солнце рыжее. У Матвея — родители оба в возрасте, у Олежи — три брата, он старший. Этих оболтусов — Олежа всегда их только так и называл, когда фотографии показывал — ещё уму-разуму нужно научить.       В чём-то мама была права, когда со злости звала бестолочью и нахлебником. Рома и правда настоящая бестолочь. Как он мог позволить себе размышлять в таком ключе о жизнях товарищей? Как мог подумать, что его жизнь ценнее? Голову неприятно сдавливало щупальцами стыда. Война постепенно выкашивала его, оставляя в груди безразличие, сворачивающееся в болезненный ком, который только что оглушительно лопнул. Желчь загорчила на корне языка.       Человек — мерзкое существо. Война — кукловод, выворачивающий людей так, как ему нужно и рассматривающий мерзость под лупой. С её помощью можно было прийти к уничтожению — именно к этому человечество и шло, — но никак не к миру. Рома ощущал себя винтиком в огромном кровавом маховике: крутится-крутится, загребает людские жизни. Однако Рома понимал: если он выпадет из строя, на его место быстро найдут замену.       Потому что незаменимых нет.       Их же по стране много — молодых мальчишек, патриотов, убеждённых, что делают правильное дело.       Ромкиного патриотизма хватило до первого боя.       Затем его заменили страх, желание выжить и вернуться домой. Рома никогда не старался быть бравым воином, но все зачатки храбрости, что имел, он растерял окончательно. Рома мучился снами-кошмарами: пацаны приходили к нему, протягивали окровавленные руки, цеплялись за больничную одёжку и молили о помощи. Их крик сливался в единый гул, разрывающий ушные перепонки, и всё неизменно заканчивалось тем, что Рома просыпался в холодном поту и будил несчастного Ящера — вот фамилия у человека, лучше не придумаешь, — единственного из всей палаты с настолько чутким сном.       Рома ему завидовал: Дениска Ящер спал спокойно и вместо психики судьба отобрала у него совсем мелочь — кисть левой руки. Проблема была лишь в том, что Ящер — левша. Все письма за него теперь писал Рома: у него-то правая рука в порядке.       Рома не жаловался. В конце концов, с Ящером было хорошо дружить: он, по натуре шут и балагур, не унывал сам и не давал унывать другим. Не будь его — Рома бы точно впал в уныние и прогорел спичкой. Но кое-что оставалось недоступным для понимания: как Ящер умудрялся сохранять такой боевой настрой и не продавливаться под кровавой серостью будней?        — Ты ко мне в Краснодар приезжай, — Ящер улыбался широко — ямочки играли на круглых щеках — и тепло. Роме казалось, что под рёбрами у него разгоралось второе солнце. — Вот закончится это всё — и приезжай. В Новороссийск махнём, у меня дядя там, на море искупаемся…       А Рома бы и рад выбраться из родной Казани, увидеть юг, развалиться под палящим солнцем и загорать, жмурясь от пробирающего нутро удовольствия.       И познакомиться с кем-нибудь нужно. Обязательно.       Ящер говорил, что у них там не девчонки — загляденье. Рома охотно в это верил, потому что вера спасала от медленного сумасшествия.

***

      Роме понравилась Айваз. Вот так вот просто, быстро и абсолютно не романтично: взгляд зацепился за серьёзное лицо с высокими скулами, поджатые в тонкую полоску губы и уставшее «сейчас будет неприятно» — и в груди как током шарахнуло. Было не неприятно, было именно что больно — перевязки для Ромы были самым нелюбимым делом, от которого искры из глаз летели, а глотка срывалась в хрип. Айваз на это никак не реагировала: перевязывающая неимоверное количество жертв войны каждый день, она утеряла эмоциональность, но приобрела холодный профессионализм.       А Роме казалось, что смуглая ладонь, треплющая его спутанные волосы — самое успокаивающее, что могло бы быть.       Он сам себе напоминал приблудившуюся собачонку, что жалась к ноге первого, кто проявил хоть какое-то внимание. Будь у него хвост, он бы им завилял, будь у него уши — поджал бы их и заскулил. Психика, перемолотая в фарш, нашла для себя способ исцеления. Получалось очень даже прозаично: Айваз ведь медсестра, облачённая в белый — с примесью пахучего красного — халат. Почти ангел.       Только взгляд для ангела слишком уж пустой.        — Ты своему другу передай, — Рома запутался в рукавах больничного одеяния, резко вскинул голову и упёрся в Айваз растерянными карими глазами. У Айваз они тоже карие, — чтобы в палате не курил. Запрещено.       Запрещено, конечно. Но Ящер не послушает, а медперсонал ничего не скажет — человечные они, поймут и простят. Знают же, что пациенты их в большинстве своём не гражданские, — хотя и такие тоже имелись, — а те, кто отмучились и пытались восстановить себя не только физически, но и душевно.       Рома передал чужой наказ, но оказался прав: Ящер, в момент возвращения Ромы из перевязочной как раз куривший, лишь сильнее засмолил и приподнял взъерошенную белобрысую макушку. Голубые глаза лукаво сщурились:        — Чёт с тобой не так, — от лисьей ухмылочки захотелось спрятаться. Рома, опираясь на костыли, доковылял до своей койки и завалился на неё. Пружины неприятно надавили на поясницу, вызывая раздражение. Ящер же, как последняя скотина, продолжал подливать масла в огонь. — Тебе узбечка эта понравилась, что ли?       И в этот момент Рома понял, что разведчик бы из него не получился: Ящер без труда всё считал. Даже не напрягся.        — А тебе какое дело? — Рома весь нахмурился, ощерился, как диковатый щенок, и раздражённо дёрнул здоровым плечом на Ящереву усмешку. Гад ползучий — и фамилия соответствовала. Даром только, что ноги целы.        — Понравилась, значит.       Под прикрытыми веками жгла злоба. Даже если понравилась — что с того? В военном госпитале полно других забот: инфекции, ранения, нескончаемый поток молодых ребят, каждому из которых нужна помощь. Рома знал, что Айваз, как медсестре, нет никакого дела до чьих-то любовий. Она ночами толком-то не спала, существуя в пределах операционного блока.       Рома ею восхищался и одновременно жалел. А ещё вскользь подумал, что рука у неё поразительно лёгкая.        — Ты только учти. Ей двадцать два.       Тем более! Что могла ждать взрослая женщина от малолетнего сосунка?       Но сердцу, глупому и лихорадочно бьющемуся, этого не объяснишь. Оно продолжало стучать гулко и отчаянно, а Рома с каждым мгновением всё сильнее думал о том, что лучше бы у него сердца не было.

***

      Рома давился завистью, больно обжигающей язык. В свой единственный выходной, когда можно было выйти за пределы госпиталя и отправиться в город, Надя предпочла коротать время в их палате. И всё бы ничего, но смотреть, как Ящер — такой перебитый, искалеченный, как бездомная псина — успешно окучивал молоденькую медсестру, было как минимум неприятно. Как максимум — завидно так, что чесались ладони. У Ромы ничего не получалось: на жалостливые взгляды Айваз не велась, а смелости для более открытой демонстрации чувств не хватало.       Участились кошмары. Рома не мог нормально спать, под тёмными глазами залегли круги, и теперь он сам себе напоминал ходячего мертвеца. Но вопреки стремительно плохеющему душевному физическое поправлялось. Рома сам для себя решил, что обязательно отправится обратно — собственной кровью сможет вымолить прощение у тех, кто погиб, но заслуживал жизни намного больше, чем он.       Айваз лишний раз по палатам не шастала. Рома прекрасно знал, что она, как и Надя, госпиталь не покидает. Наверняка работает. Впервые Роме попадался человек, что был настолько предан делу, но абсолютно отстранён от всего остального. Он ни разу не видел её сидящей у чьей-нибудь койки, ни разу не видел, чтобы она курила или хотя бы просто стояла на крыльце, провожая взглядом отъезжающие машины. Даже задний двор — излюбленное место персонала в редкие минуты отдыха — она посещала очень редко. Айваз растворилась бы в серости мыслей, если бы не её глаза. Тёмные — чёрные — темнее Ромкиных.       У Нади они ни разу не такие: голубые, будто кусочек летнего неба растёкся по радужке, сама Надя — бойкая и задорная, светлая. Но струны души не цепляющая.       Рому, пережёванного войной, с пеплом прогоревших надежд на руках, тянуло к чему-то холодному. Надя — солнца луч, пение соловья и запутавшиеся в густых светлых волосах цветки вишни — совсем ничего внутри не переворачивала. Зато Ящер, внешне на неё очень похожий — со стороны как брат и сестра, правда, — плыл от нежной красоты только так.       Надя — белое пятнышко на грязно-буром фоне. Айваз — оттенок кровавого. Вся разница.       Рома бережно выводил в блокноте с желтоватыми листами тонкий Надин стан и лежащего на койке Ящера, которому она счастливо улыбалась и с которым ласково ворковала, и желание не покидало чернявой головы.       Вот бы вместо Нади — Айваз, вместо Ящера — Рома.       Но приятная дымка рассеялась под гнётом реальности. Рома помотал головой, поджал губу и слишком сильно сжал в пальцах карандаш — треснет. Ему бы за товарища порадоваться искренне, любви долгой и трепетной пожелать, а не получалось: горло вскрывала обида, обнажая мясо, и Рома задыхался в клубке непрожитых чувств и эмоций.       Кроваво-красного много: во снах, в голове, на губах и коже. Цвет его чувств тоже кроваво-красный.       У Ромы нет стыда за оправданную зависть, но есть желание затолкать её куда поглубже.       Время в госпитале для рядового — передышка. Рома не согласен. Госпиталь — второе поле боя. И победить в войне с самим собой — важно. Но Роме ближе слово «невозможно».

***

       — У тебя очень хорошо получилось.       Айваз — живой труп с залёгшими под глазами мешками и осунувшимся лицом. Она похудела, потеряла стылый холод в глубоких глазах и смотрела на рисунок немигающе. Кабул выпил из неё все соки, протёр уголок рта красивым платком, расшитым золотистыми узорами, и принялся выискивать следующую жертву. Оставалось надеяться, что ту же Надьку, за последнюю неделю и без того уставшую и разбитую, он больше не тронет.       Раненые поступали и поступали: Панджшерские операции, будь они прокляты, увешаны почти-трупами молодых ребят как дорогущими аксессуарами. Каждая секунда войны равнялась потерянной жизни.       Почти-трупы — это Рома сам придумал. Иначе поступающих сюда не назвать.       Айваз старалась спасти: перевязывала, зашивала, обрабатывала и, что самое главное, пыталась трезво мыслить. У Айваз не получалось: Рома видел, Рома в самую суть смотрел.       Не разучился ещё.        — Я могу как-то помочь? — чем, дурак?        — У тебя сигареты есть?       Айваз даже курила красиво. «Беломорканал» не портил образ, но подчёркивал усталость, и Роме казалось, что в теле Айваз — Рома его не видел, но представлял аккуратным и едва ли не хрупким — сосредоточилась вся боль мироздания. Быть военной медсестрой — тяжкий труд, измазанный кровью и внутренностями, но Айваз не могла закрепиться в воспалённом сознании домохозяйкой, меняющей пелёнки-распашонки.       Может, у неё семья уже есть. Рома не спрашивал.        — Ты зря стараешься, — перебинтованное плечо отозвалось вспышкой боли, когда Рома невзначай дёрнул им, вслушиваясь в переливы хриплого голоса. Айваз не смотрела в его сторону. Она зажимала губами сигарету и пялилась на ворота госпиталя. — Мне друг твой сказал, — глаза её — чернющие, как смоль, — одарили Рому коркой льда со дна зрачков, — что я тебе нравлюсь.       Рома втянул носом воздух, мысленно отсчитав до десяти. На смену короткой вспышке раздражения и обиды на Ящера пришло волнение. Рома ощутил себя школьником — он не так давно этот порог переступил — зовущим понравившуюся девчонку на танцы. Только запах крови въелся во всю округу и рушил светлые образы, напоминая о том, где и почему они встретились.       Война сводила разных людей в разных обстоятельствах, имеющих множество сходных черт: панику, страх и постоянную притупленную боль в груди.       Война выделила Айваз: подарила ей холодное безразличие, сверкающее острыми гранями. Рома напоролся — больно.        — Только ты мальчик взрослый, — за усталостью стелилось правильное спокойствие. Айваз не смеялась над чувствами: вскрывала их скальпелем и выворачивала. Посмотри, мол, какое хрупкое то, что ты себе придумал. — и понимать должен, что уедешь, а я останусь. И дай бог, если запомню что-то, кроме ранений твоих.       Плечо и левая нога. Оба «слепые». Ничего сложного.       Рома мысленно отсчитал до десяти вновь.       Отшила, подумать только.       Но незаменимых нет, правда же?