Printer’s Alley

      Телефон Шейна загорелся на тумбочке и едва не соскользнул с края, завибрировав. Парень листал планшет, просматривая записи утреннего раската, заказ на ужин уже был сделан — лосось с рисом, без масла и без соуса. Та же самая еда, которую он ел перед каждой игрой. На нём была пижама, и он уже закончил свой пятишаговый корейский уход за кожей. Его рутину.       Его желудок одновременно ухнул и сжался, что вообще-то не должно было быть возможным. Он взял телефон.

Лили: Ты в Нэшвилле?

      Имя контакта по-прежнему значилось как Лили — без изменений уже много лет. Шейн десятки раз думал о том, чтобы поменять его: набирал «Илья» или «Розанов», удерживал палец над кнопкой сохранения… а потом трусил и закрывал экран редактирования. Лили была шуткой, пережитком тех времён, когда им было по девятнадцать и они были идиотами. Лили была безопасной.       Илья был опасным.       Шейн уставился на сообщение. Илья был здесь. В Нэшвилле. В том же самом городе. Его палец завис над клавиатурой, затем отдёрнулся. Что он вообще должен был ответить? Чего хотел Илья? Сердце заколотилось о рёбра слишком быстро, и свободная рука сама нашла шею, пальцы разминая напряжённую мышцу. Шейн ненавидел, что его тело уже принимало решения, с которыми мозг ещё не успел согласиться. Например, что другая рука — его большой палец — уже почти наполовину набрала:

Да, у нас завтра игра

      Ответ пришёл мгновенно.

Лили: Я знаю. Встретимся сегодня.

Джейн: Почему ТЫ в Нэшвилле?       Шейн закусил нижнюю губу. У них не было никаких игр, поэтому… Почему здесь был Илья? Его пальцы продолжали двигаться сами, и он набрал:

В каком ты отеле?

      …и тут же удалил. Это звучало так, будто сам напрашивается, а он точно этого не делал — даже если эта мысль пересекала его разум уже три раза с момента первого сообщения Ильи. Всё внутри него теперь гудело. Он проснулся окончательно и мгновенно — та часть его, что скучала по Илье, на самом деле никогда не спала и пробуждалась очень быстро. Бум-бум, согласно откликнулось сердце.

Лили: https://nashvilledowntown.com/go/snitch/events/

      Разумеется, он ушёл от ответа. Шейн закатил глаза и пробежался по цифровому флаеру. Какая-то группа в каком-то баре. Джейн: Я о них никогда не слышал

Лили: отлично!

Лили: тебя там никто не узнает. Один напиток. Я верну тебя пораньше.

Лили: если только ты очень вежливо не попросишь остаться подольше ;)

      Шейн набрал:

Я не могу.

      Он уставился на текст. Удалил. Это звучало как отговорка. Как будто он не хотел видеть Илью, а это было неправдой — и в этом-то и была вся проблема. Он снова начал печатать:

Сейчас?

      Нет. Слишком нетерпеливо. Он удалил. Джейн: Я не могу выходить в ночь перед игрой

Лили: даже если я вежливо попрошу отсосать тебе?

      — Чёрт, блять, — Шейн бросил взгляд на дверь, будто кто-то мог войти и увидеть сообщение, светящееся на экране. Его член дёрнулся под домашними штанами — абсолютно неправильная реакция в момент, когда он должен был говорить «нет».       Он напечатал:

Ты не можешь просто так такое писать

      Это прозвучало как упрёк, хотя им не было. Скорее, это было наблюдение о том, каким нечестным был Илья, как он точно знал, на какие кнопки нажимать.       Он попробовал снова:

Может, после игры

      Нет. Это уже было почти согласием. Он удалил.

Мне правда не стоит

      Жалко звучит. Удалить.       Шейн начал метаться между кроватью и окном, сжимая телефон в руке, в третий раз зарываясь пальцами в волосы. А если кто-то увидит их вместе? А если Илья подумает, что он выглядит отчаявшимся, явившись вот так… будто они… ну, будто это что-то. Они не встречаются. Это просто перепихоны. Веселье. Временно. Чёртов подпольный бардак.       Только вот у Шейна болело в груди каждый раз, когда они неделями не разговаривали, а такого не должно происходить со «случайными связями» — или как бы он ни называл этот ужасный клубок.       Телефон завибрировал.

Лили: так долго печатаешь, Холландер

      Боже, он почти слышал его — этого засранца. Голос Розанова жил где-то на задворках его сознания, обвивая угловатые английские слова и смакуя «р» в конце его фамилии, словно карамельку на языке. Без сомнений, он ещё и ухмылялся. Лицо Шейна вспыхнуло, жар разлился по скулам, где веснушки темнели на загорелой коже. Илья ведь видел, как он печатает и стирает, печатает и стирает, как идиот. Его поймали на чрезмерных раздумьях — и это почему-то ощущалось более откровенно, чем всё, что они уже делали вместе.       Он быстро набрал, пока не успел снова передумать:

Ладно

      И вот он уже шёл — пижама отброшена, одежда сменена дважды, прежде чем он сумел вытолкнуть себя за дверь.       Printer’s Alley ночью был взрывом неона и шума, выливающихся в узкий переулок. Пока он в панике нарезал круги по комнате, он успел погуглить это место — когда-то тут стояли печатные станки и редакции, в те времена, когда в Нэшвилле выходили газеты, а потом, в сороковых, сюда пришли клубы и превратили целый квартал во что-то совершенно иное. Кирпичные здания всё ещё выглядели аутентично: фасады XIX века теснились друг к другу, но теперь вместо газетной краски их украшал сияющий неон.       Над головой между старыми домами перекрещивались гирлянды огней, отбрасывая янтарные пятна на мокрый асфальт, где после недавнего дождя в неровном бетоне всё ещё стояли лужи. Где-то за барной стойкой вывеска рекламировала «Tennessee Whiskey Wednesdays», которые, судя по громкости толпы… происходили, похоже, каждую ночь. В интернете он видел фотографии девичников: девушки в блестящих ковбойских сапогах шатались по переулку, словно перелётные птицы, каждая группа — с одинаковыми лентами через плечо с надписями «BRIDE TRIBE» или «LAST RIDE BEFORE THE BRIDE». Нэшвилл, казалось, относился к свадьбам как к соревновательному виду спорта.       Каждый вход в бар сулил что-то своё — живую музыку, холодное пиво, побег, — и вывески соревновались между собой оттенками розового, жёлтого и зелёного, отражаясь в лужах у ног Шейна.       А потом он увидел его.       Начиная с начала тянулась очередь вдоль одной стороны Printer’s Alley, но Илья прислонился к кирпичной стене у входа, телефон в руке. Первым Шейна ударила шляпа — бежевая, из замши, с широкими полями, совершенно нелепая на человеке, выросшем в Москве, и, если честно, всё ещё довольно нелепая даже для Теннесси. Илья выпрямился, заметив его, и на лице расползлась та самая ленивая ухмылка.       — И вот в этом ты ко мне пришёл? Без маскировки?       Шейн всё ещё смотрел на шляпу. Это… и была маскировка?       — Даже слова не говори про мою шляпу, — сказал Илья прежде, чем Шейн успел открыть рот.       — Я и не собирался ничего говорить, — сказал Шейн, всё ещё не отрывая взгляда.       Вдруг он особенно остро осознал, что на нём просто… обычная одежда. Не было ли это ошибкой? Шейн знал, что он довольно узнаваем — немного знаменитый, даже очень по хоккейным меркам, — но куда меньше по меркам обычной жизни и тем более на международном уровне. Самым близким к хоккею здесь оказался единственный джерси «Предаторз», который он заметил по дороге, — имя Суббана всё ещё держалось на спине, словно воспоминание.       Никто не бросил на него косого взгляда.       Неужели ему и правда не нужна маскировка за пределами Монреаля, за пределами Канады и в этом маленьком переулке посреди страны хонки-тонка?       — Ты очень громко об этом думал, — Илья оттолкнулся от стены и поправил шляпу. — Это по-американски. В Нэшвилле — значит, в ковбойской шляпе, да?       — Это не так звучит.       — Для меня — так. Мне нравится. И я тебе нравлюсь.       Рука Ильи легла Шейну на поясницу, направляя его к двери, и позвоночник Шейна напрягся от этого прикосновения. Они были на виду. Любой мог увидеть. Но ладонь Ильи осталась там — тёплая сквозь ткань рубашки, — пока они обходили очередь. Неоновая вывеска зазывала на Live Music Tonight, будто живая музыка не гремела здесь на каждом шагу. Розанов торопливо перебросился с вышибалой парой фраз на английском, показал на экране телефона два билета — и спустя мгновение они оказались внутри.       Бас ударил Шейна в грудину, ритм захватил рёбра раньше, чем зрачки успели расшириться настолько, чтобы отличить тени от форм. В тусклом свете бар оказался маленьким: оголённые кирпичные стены, индустриальные лампы, заливающие всё янтарным светом. С одной стороны — стойка, с другой — небольшие столики. Потолок был низким, чёрные трубы переплетались над головой, а шахматный пол тянулся к небольшой сцене. Перед ней плотной массой стояли люди; воздух был густ от пота, пролитого пива и тумана дым-машины, в котором ломались цветные огни. Рубашка Шейна прилипла к спине уже через несколько секунд — жар застревал под низким потолком.       Илья наклонился к его уху:       — Хочешь выпить?       Шейн кивнул — голосу он сейчас не доверял. Дыхание Ильи у шеи уже выбило половину мыслей из головы.       — Жди здесь. Я принесу, — Илья сжал его плечо и растворился в толпе; дурацкая ковбойская шляпа покачивалась над морем голов.       Едва Илья успел скрыться в поисках выпивки, к Шейну подошла женщина в коротком топе и джинсовых шортах; светлые волосы были заплетены в две длинные косы. Она прижалась ближе, её улыбка была яркой и самоуверенной.       — Привет, красавчик. Ты выглядишь одиноким. Не хочешь компании?       Она смотрела на него тем самым взглядом, который он хорошо знал: пытаясь определить его происхождение, понять, не видела ли его раньше. Шейн открыл рот, собираясь вежливо отказаться, и уже слышал протяжные гласные в собственном голосе — мягкие и неуместные в комнате, полной южного протяжного говора. Сможет ли она уловить его акцент? Шейн отступил назад, увеличивая дистанцию, но…       — Он занят, прости-прости, — вклинился Илья, держа по бутылке пива в каждой руке и бросив на женщину пренебрежительный взгляд. — Уходи. Кыш.       — А ты что, коммунист, с этой шляпой? — фыркнула женщина, плохо пародируя его акцент и злобно уставившись на дурацкую ковбойскую шляпу. — Пытаешься слиться с толпой, что ли?       Илья и бровью не повёл, указав бутылкой:       — Да, ровно настолько, чтобы прийти к тебе домой и трахнуть твою мать. Тебе не стоит так разговаривать с отчимом. А теперь иди, девочка.       Женщина закатила глаза и отказалась от дальнейшей «охоты», поплелась прочь искать себе кого-нибудь другого для ночи — как раз в тот момент, когда на сцену вышла разогревающая группа. Илья протянул Шейну напиток и остался рядом, почти вплотную.       — С тобой такое часто случается? — он скривился. — Должно быть, ужасно утомительно иметь такое красивое лицо, Холландер.       — Иногда, — Шейн пожал плечами. — Но обычно рядом нет того, кто бы меня так спасал.       В голове мелькнули воспоминания о слишком настойчивых руках чересчур рьяных фанатов, а потом — о бесконечных свиданиях, ни к чему не ведущих. Красивые девушки с красивыми улыбками и безупречными лентами в соцсетях, с блеском в глазах, когда они разговаривали, особенно когда он платил за очередной «приятный универсальный ужин» в таком же «приятном универсальном» ресторане. Он ходил куда-то. Правда, ходил — с командой, с девушками. Но чтобы просто он один, в баре… Хм. Когда такое вообще было в последний раз?       — Я у тебя в долгу, ковбой, — сказал он и одновременно щёлкнул по козырьку шляпы Ильи.       Шейн подтянулся и облокотился прямо на стойку; дерево было липким под предплечьями, рядом у локтя собиралась влага от брошенных стаканов. Свет приглушили — для следующей группы в каком бы то ни было лайнапе этого вечера. Он чуть наклонил голову, потягивая пиво, наблюдая, как женщина после своего краткого и холодного отшивания снова растворяется в толпе в поисках чьей-то постели на ночь… а затем — за Ильёй. Его плечи слегка опустились, свободная рука легла на стойку рядом с бедром Шейна, фактически перекрывая к нему доступ всем остальным. Он задерживался рядом, зависал сбоку, словно…       Это что… собственническое?       Нет. Не может быть.       Шейн сделал ещё глоток пива и попытался убедить себя. Илья просто не хотел, чтобы к нему лезли очередные потенциальные придурки. Просто старался, чтобы они оба оставались незаметными. Да. Если кто-то подойдёт слишком близко, это может сорвать их относительную маскировку.       Инкогнито. Под прикрытием. Как секретные агенты.       Илья вовсе не ревновал. Совсем нет… Шейн снова сделал глоток. Совсем не… надеялся.       Не в первый раз Шейн бросил взгляд на дверной проём. Ему не следовало быть здесь. Он должен был остаться в гостиничном номере со своим дурацким пресным лососем и бурым рисом. Он мог сказать «нет» и лечь спать.       Но Илья смотрел на него вот так и говорил прямо в ухо вот так же, как тогда, прежде чем швырнуть его на первый попавшийся удобный гостиничный матрас. Как в том казино в Вегасе после церемонии награждения. Горячо и сосредоточенно, чуть хищно. Мелодичный голос гудел, словно мурлыканье, и он даже не пытался. Мозг Шейна сам подкинул образ: Илья, откинувший голову на подушках, подставленное горло, те звуки, которые он издавал, когда Шейн брал его в рот. То, как он прикусывал губу, когда он…       Да твою же мать.       Шейн залпом допил половину бутылки и надеялся, что Илья не умеет читать по лицу.       Группа начала сет — на этот раз тяжелее, — и Шейн попытался сосредоточиться на музыке. Попытался — ключевое слово. У вокалиста был чувственный, хриплый голос, заполнявший маленькое помещение; гитары накладывались на барабаны, вибрация шла от пола через ноги прямо в грудь. Это было хорошо — энергично так, что толпа вокруг начинала раскачиваться и подпрыгивать. Он, кстати, и не вспомнил бы, когда в последний раз куда-то шёл просто ради группы. Может, тогда, с Хейденом—       Илья наклонился, поднеся рот к самому уху Шейна:       — Живая музыка всегда лучше, да?       Его дыхание было тёплым у шеи, и Шейну пришлось сжать бутылку крепче, чтобы рука не дрогнула.       — Да, — выдавил он. — Лучше.       Илья задержался рядом на долю секунды дольше, чем было нужно, прежде чем отстраниться. Шейн сделал ещё глоток и уставился на сцену, стараясь не зацикливаться на том, как мало пространства было между ними. Чьё-то плечо задело Илью, когда кто-то протискивался сзади, и… когда тот человек ушёл, ни один из них не отодвинулся. Группа перешла к следующей песне — быстрее, — и толпа плотнее прижалась к сцене. Рука Ильи снова нашла поясницу Шейна, удерживая его, пока вокруг смещались тела. Ладонь жгла сквозь ткань рубашки, большой палец устроился прямо над ремнём.       — Тебе весело? — снова спросил Илья, наклоняясь. На этот раз его губы задели ухо Шейна, и Шейн знал — это не было случайно.       В горле пересохло. Но вместо того, чтобы отстраниться, он повернул голову навстречу — будь смелым, Холландер, — позволив своим губам коснуться челюсти Ильи.       — Да, — сказал он настолько тихо, что Илье пришлось оставаться близко, чтобы услышать. — Очень.       — Ах. Хорошо.       Дыхание Ильи сбилось — всего на секунду, но Шейн это почувствовал. Хорошо. Он был не единственным, кто здесь сходил с ума. Пальцы Ильи разошлись шире у него на спине, и Шейн задумался, ощущает ли тот, как бешено колотится его сердце.       Группа рванула в следующую песню — ещё тяжелее, — бас снова отдавался в ногах и поднимался в грудь. Толпа подалась вперёд, тела сжались ближе к сцене. Шейн допил пиво и поставил пустую бутылку на стойку позади себя, пульс всё ещё бешено бился от тяжести ладони Ильи у него между лопаток.       Он мог бы простоять здесь всю ночь — прижатый к бару, с дыханием Ильи на шее каждые несколько минут. Это было бы безопасно, и никто бы никогда не узнал. Или он мог—       Или он мог быть смелым. Взять то, чего хотел, вместо того чтобы ждать, пока Илья предложит и сделает первый шаг, как это всегда бывало. Шесть лет Шейн шёл за Ильёй в этом — ждал сообщений, приходил по зову, принимал всё, что Илья был готов дать.       — Хочешь подойти ближе? — услышал он собственный голос. — К сцене, я имею в виду.       Брови Ильи взлетели вверх, и эта слишком белая, жемчужная улыбка расплылась шире.       — Ты хочешь потанцевать со мной, Холландер?       Лицо Шейна вспыхнуло, но он оттолкнулся от стойки и двинулся в толпу, прежде чем успел всё это обдумать. Илья пошёл следом; его рука снова нашла поясницу Шейна, когда они начали лавировать между телами. Это было нормально. Так делали на концертах, в толпе, на рейвах — целые цепочки девушек сцеплялись за руки, как маргаритки, чтобы протиснуться сквозь людей к ограждению, — и никто не обращал внимания. Никто, кроме Шейна.       Движущиеся тела постоянно толкали их друг к другу, низкий потолок запирал жар и звук. Воздух становился всё гуще по мере приближения к маленькой сцене — влажный от дыхания и тел. Чей-то локоть больно ударил Шейна в рёбра. Девушка на каблуках споткнулась рядом, вцепилась ему в плечо, чтобы удержаться на ногах, и тут же исчезла в массе движущихся людей. Огни вспыхивали красным и синим по забитому чёрно-белому шахматному полу.       Шейн повернулся лицом к сцене, но Илья остался у него за спиной — так близко, что Шейн чувствовал тепло его груди. Сначала они просто двигались вместе с толпой, раскачиваясь в такт на липком полу — лениво, глупо, просто два человека, не более. Даже не друзья. Просто двое случайных мужчин, которым нравится одна и та же песня—       — но потом руки Ильи легли Шейну на бёдра сзади, пальцы сомкнулись, большой палец скользнул в петлю ремня, и они начали танцевать вместе.       И любой — каждый — мог это увидеть.       — Я снова слышу, как ты думаешь, Холландер. А мы так близко к колонкам, — сказал Илья; его бёдра прижались к Шейну сзади, направляя его в ритм.       Шейн позволил себе поддаться, слегка откинув голову назад, когда дыхание Ильи вновь скользнуло по его шее, почти невесомо. Где-то рядом кто-то одобрительно выкрикнул, у бара звякнули бокалы, но весь этот шум казался далёким, приглушённым гулом крови в ушах. Шейн перестал врать самому себе. Он пришёл сюда не ради секса. Он пришёл потому, что уже был потерян — и был таким уже много лет.       — Тут темно, — пробормотал Илья, почти касаясь губами его кожи. — У меня есть шляпа. Ты не в Монреале, Холландер. Здесь никого не волнует, насколько сильно ты меня хочешь.       Музыка грохотала сквозь него — или, может, это просто билось его сердце. Пальцы Ильи сжались у него на бёдрах сильнее, притягивая Шейна ближе, и тот прикусил нижнюю губу, чтобы не издать ни звука. Илья был прав. Здесь никто не знал, кто он такой. Темно, маленький бар, кавер-группа на сцене — и никому нет дела. Конечно, он никогда не слышал об этой группе; никто не слышал. В этом и был смысл. И Шейн не упускал горькую иронию: ему казалось безопаснее быть так близко к другому мужчине здесь, в глубине богобоязненного Теннесси, чем где бы то ни было в «прогрессивной» Канаде. Не потому, что здесь безопаснее, а потому, что здесь он — никто. За пределами узкого круга американцев, которым вообще нравился хоккей, — а их было поразительно меньше, чем тех, кто поклонялся футболу, — он оставался анонимным. Монреаль, дом были почти в двух тысячах километров. Все, кому было до него дело, — «новичок года», Шейн Холландер, рекламные контракты, команда, все части его жизни, которые на самом деле были не им самим, — остались так далеко, что исчезли за горизонтом, оставив здесь просто Шейна… с Ильёй.       И танцевать с ним было приятно.       Слишком приятно.       Стоя здесь, с дыханием Ильи на своей шее и его руками на своих бёдрах, Шейн наконец смог назвать то, чего он хотел: утра. Он хотел утра — просыпаться рядом, а не смотреть, как Илья ускользает до рассвета, словно призрак, или как он сам сбегает в пустые лифты. Он хотел разговоров, которые длились бы дольше двадцати минут. Хотел иметь возможность написать Илье о какой-нибудь глупости, сказанной Хейденом на тренировке, не тратя пятнадцать минут на мучительные сомнения — не «слишком ли это», не поймёт ли Илья, что Шейн думает о нём постоянно.       Потому что так и было.       Это должно было быть простым. Разрядкой для напряжения, которое росло между ними на льду. В договорённости «без обязательств» Шейн в последнее время ощущал лишь узлы — и… теперь, когда он был здесь и они были вместе, эти узлы только-только начинали понемногу ослабевать. Пиво тоже помогло.       Шейн даже не был пьян, но всё равно ощущал эту дрожь свободного, нетерпеливого ожидания, когда запреты временно забываются. Он позволил бёдрам двигаться и прижиматься. Его рука незаметно легла поверх руки Ильи, сжала её и притянула его ещё на миллиметр ближе. Танец бок о бок быстро перестал ощущаться просто танцем. Руки на его бёдрах, спина к груди, движение таза в такт басовой линии. Чёрт. Снова дыхание Ильи у шеи. Его голос. У Шейна дрожали колени, но Илья удерживал его одной рукой, направляя движением бёдер. Шейн был полностью в его власти — и он это знал. Возможно, они знали это оба.       — Ты хорош в этом, — сказал Илья ему на ухо; его голос стал грубее. — Я не думал, что ты умеешь танцевать. Интересно, в чём ещё ты хорош.       — Чёрт. Что ты со мной делаешь? — Шейн повернул голову, пытаясь взглянуть на него, и их лица оказались слишком близко; глаза Ильи были тёмными в мигающем свете. Песня закончилась, толпа взревела, тела сомкнулись со всех сторон, но Шейн не мог сдвинуться. Не мог вдохнуть.       — О, думаю, я имею представление, — промурлыкал Илья у его шеи, опуская руки ниже, играя с ремнём Шейна, с поясом джинсов под рубашкой; пальцы скользнули туда, под ткань, зацепились. — Я знал это с самой нашей первой встречи. Ты слаб передо мной — мне достаточно прошептать, чего я хочу. О, это всё для меня? Уже твёрдый. Тебе больно хочется, да? Ты нуждаешься во мне.       Да.       Да, он нуждался в нём.       Шейн нуждался в Илье с того самого первого раза в душевых, когда им было по восемнадцать и они были глупыми и совсем не понимали, что именно начинают. Шейн Холландер, построивший всю карьеру на контроле, дисциплине, на том, чтобы поступать правильно, — и вот Розанов, видящий его насквозь. Знающий точно, чего Шейн хочет, ещё до того, как сам Шейн осмелится это признать. И, боже, Шейн хотел быть увиденным вот так. Хотел, чтобы Илья продолжал смотреть на него, словно он — единственное, что есть в комнате; быть таким голодным, таким безрассудным, таким живым. Никто больше не заставлял его чувствовать себя так. Никто больше не видел дальше капитана, мистера Совершенство, золотого мальчика Монреаля. Только Шейн — отчаянный, пылающий и именно там, где он хотел быть.       — Нам стоит… — начал Шейн, но голос сорвался, вышел хриплым и разбитым.       — Да, — сказал Илья, даже не дожидаясь, пока Шейн закончит. — Стоит.       Группа снова заиграла — одну из своих более популярных песен, — и толпа светловолосых девушек в ковбойских сапогах рванула к сцене, оставив за собой узкий путь к отступлению, ведущий вглубь бара… Так они и оказались в тёмной кладовке для инвентаря рядом с туалетами. Глаза боролись с темнотой, а ремень Ильи тихо звякнул. Одной рукой он удерживал дверь, плотно прижав её, другой сжимал бедро Шейна, опускаясь на грязный бетонный пол.       — Я ведь вежливо просил, помнишь?       Вот ведь ублюдок. Идиот. Ремень Шейна был расстёгнут за долю секунды, джинсы и бельё отдёрнуты в сторону, словно ненужная мелочь, — и рот Ильи оказался на нём. Их могли поймать, кто угодно мог войти, сама встреча уже была ошибкой, а это могло положить конец их карьерам! Шейн, чёрт возьми, ненавидел, как Илья вытаскивал из него худшую сторону — ту, которой было плевать, поймают их или нет. Он ненавидел его. Но Розанов, как всегда, был чертовски хорош в этом и почему-то был готов стоять на коленях в грязи ради такого шанса.       А Шейн хотел его ослепительно, до боли.       Ему пришлось зажать себе рот ладонью, чтобы заглушить звуки. Ох… ох, как же он по этому скучал — слишком много недель между их редкими, тайными встречами в Канаде. Жар, давление, то, как Илья смотрел на него снизу вверх в темноте… Шейн ударился затылком о полку позади, вторая рука зарылась в волосы Ильи. Он чувствовал его язык, его губы, непристойные влажные звуки, едва прикрытые музыкой, грохочущей сквозь стены. У него почти подкосились ноги, когда Илья взял глубже.       Так он долго не продержится.       — Встань, Розанов, я—       — Ты что, Холландер?       — Иди к чёрту. Мне нужен ты.       — Ммм. Да, нужен.       И они снова задвигались в темноте — сплетающиеся руки, жадные поцелуи с приоткрытыми ртами. Пальцы скользнули вниз, смазка оказалась у Ильи — ну конечно же, он её принёс, конечно же, знал, что так будет, — затем давление, раскрывающее движение, и Шейну пришлось зажмуриться, потому что вот оно снова — худшее, чёрт возьми, во всём этом. Он сдерживал жалкие, слабые всхлипы, задыхаясь и упираясь грудью в прикрученную к стене полку, чувствуя себя до абсурда открытым и уязвимым, пока пальцы Ильи настойчиво прокладывали себе путь внутрь. Рот Ильи соскользнул с его члена, напоследок лизнув головку так, что по телу Шейна прошла электрическая дрожь.       — Если ты не расслабишься, я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь, — сказал он.       — Ладно, — чёрт, да. Хорошо.       Шейн заставил себя выдохнуть, заставил тело подчиниться, несмотря на весь абсурд происходящего и собственной жизни. Трахаться в кладовке. Это была плохая идея, ужасная идея, и если их поймают…       …но Илья, казалось, любил плохие идеи так же сильно, как любил приводить Шейна в готовность. Назло разуму, назло вполне реальной опасности, Шейн наконец расслабился, пока Розанов раскрывал его сильными пальцами и целовал открытым ртом внутреннюю сторону его бёдер. Когда он был готов, Илья поднялся, снова прижимая его спиной к себе — почти как на танцполе, только теперь Шейн чувствовал его всего по-настоящему. В отличие от гостиничных номеров, здесь не было ни времени, ни места для нежности или терпения, и Шейну пришлось вцепиться зубами в кулак, когда Илья вошёл в него.       Это было грубо. Это было отчаянно. И, если честно, Шейн хотел этой боли — судя по тому, как плохо ему удавалось теперь сдерживать стоны.       Слава богу, группа играла громче, чем когда-либо.       Разум Шейна распадался на куски — да, телесные ощущения захлёстывали, но под ними жила ужасающая мысль о том, что это Илья; что Шейн вышел из своего гостиничного номера, пришёл сюда и позволил этому случиться, потому что хотел этого, нуждался в этом больше, чем в осторожности. И это было… страшно, пугающе, всепоглощающе. Розанов лишал его рассудка, заставлял чувствовать и желать, превращал его в хаос с помощью лучшего секса в его жизни.       — Тише, Холландер. Кто-нибудь пройдёт мимо — услышит, — прошипел Илья, вовсе не замедляясь; движение его бёдер вырвало ещё одну дрожь у прижатого к нему мужчины.       — Розанов, ты, ублюдок—       — Тише. Не переживай, Холландер, я буду трахать тебя так, как ты хочешь, — прошипел Илья.       Он трахал так же, как говорил: остро, жестко по краям, с блестящими белыми фальшивыми зубами и настоящим укусом, одновременно жестко и мягко, безжалостно и откровенно жадно. Его рука с золотистой кожей и костлявыми суставами крепко прижала основание Шейнового, уже покрасневшего члена — не для того, чтобы дразнить, а чтобы держать на месте, чтобы Илья мог его лучше разрушить. Звуки его дыхания, тяжелые удары, хлестание мошонки эхом разносились в тесной кладовке. Кратковременная боль в рёбрах — Шейн мгновенно её проигнорировал. Жгучая боль в ладони, где его рука скользнула по полке, протест мышц в бёдрах от непривычного положения — и вот, жестокие движения Ильи, глубоко входящего в него. Всё, что оставалось Шейну, — надеяться, что какой-нибудь бедный уборщик не откроет дверь с тряпкой в руках.       Но теперь даже беспокоиться было трудно. Плотно прижатые друг к другу, они окутали Шейна туманом мыслей. Любой мог войти в любую секунду. Кто-то мог стоять прямо за дверью. Ещё один глубокий рывок, задушенный, приглушенный звук под рукой Шейна, сжимающей рот. Илья сделал паузу, чтобы перевести дыхание, наверняка кипя в слоях одежды в этой чертовски жаркой кладовке, где воздух почти не циркулировал, а физическая нагрузка уже давила. Шейн застонал и оттолкнул его, подталкивая к продолжению, нуждаясь, требуя.       Мягкие, порочные звуки рвались из его горла, когда Илья вонзал его в глубину — черт, он был таким толстым — и хотя они спешили, хотя метла подталкивала в рёбра, Шейн ощущал лишь нарастающие, переполняющие, сжигающие волны удовольствия, как прилив, каждый раз, когда Илья резко двинул бедрами. Каждый удар был словно молния, проходящая через позвоночник и расходящаяся до кончиков пальцев ног и рук. Единственное, что удерживало его от полного растворения, — этот чертов голос в ухе и то, как «Р» его фамилии катилось с дьявольского языка.       — Ебать, Холландер, смотри на это лицо, полностью потерянное и жаждущее трахания. Ты хочешь больше, чем воздуха. Так красиво сидишь для моего члена. — Илья склонился над его спиной, прижимая его сильнее к полкам, рука скользнула по напряженному стволу Шейна, зубы коснулись его уха. Шейн внезапно почувствовал себя крошечным, прижатым к стене и полке, что было столь же нелепо, как всегда, ведь он вовсе не был маленьким. Почти два метра ростом, сплошная мускулатура, но вот Розанов, Илья, скривился над ним. Зубы Ильи у его уха, его горла, словно выбирая, где оставить след, и Шейн почувствовал трепет ужасного возбуждения.       Как до сих пор их никто не нашёл? Как скоро найдут? Что подумают, когда неизбежно наткнутся на них в этой чертовой кладовке рядом с ведром для швабры и моющими средствами? Он не успел долго думать — ещё одна грязная похвала и развратные шёпоты прямо в ухо:       — Такой хороший для меня, — простонал Илья, вновь укусив. — Такой тугой. Тёплый. Ебать, Холландер, ааах. Ты сводишь меня с ума.       Шейн оглянулся через плечо, готовый что-то сказать — что он мог сказать? Что похвала кружит голову? Спросить: «Ты это серьёзно? Я действительно хорош для тебя или это просто слова? Ты так говоришь кому-то ещё?» Но потом — ага! Вот здесь! — угол изменился, и Шейн забыл, как думать, забыл всё, кроме рук Ильи на себе и звука своего имени на этом элегантном языке. Искры и звёзды за глазами, влажное тепло растёт, давит в животе, раскатывается к пальцам.       — О, чёрт, о, чёрт, прямо там, не останавливайся —       Коробки и бутылки на полке звякнули, когда Илья вбивался в него, надеясь, что удары и тяжёлые стоны перекроются музыкой. Его большой палец скользил по кончику Шейнового скользящего члена, лаская его в такт своим движениям, лишая Шейна возможности уйти от удовольствия.       Он застонал у ему в ухо, губы поцеловали шею Шейна, когда рулон бумажных полотенец упал на пол, стеллажи дрожали в такт бедрам.       — Давай, Холландер. Давай для меня. Я хочу всё, отдавайся мне, так хорошо берёшь мой член, и я хочу, чтобы ты кончил, пока я заполняю тебя. А потом мы пройдёмся обратно в твой шикарный отель, эта идеальная дырка будет капать от того, что я даю тебе всю дорогу. И если будешь хорошим, если попросишь очень вежливо, я трахну тебя ещё глубже на кровати. Это то, чего ты хотел, да? Ага. Докажи. Кончи для меня, Шейн. Солнышко.       Он не понимал смысла слов, но они были мягкие, бархатные и сладкие, а затем лёгкий, едва заметный поцелуй в шею.       Илья трахал так, как говорил, да, но и как играл в хоккей: жестко, без пощады, невозможно защититься. Но потом он делал это — эти мягкие моменты, нежность — и это разрушало его. Как только Илья прикладывал последний поцелуй к его шее, такой нежный, что можно было обмануть себя, думая, что это любовь, такой сладкий, что сердце едва не разрывалось, — Шейн кончил, точно по команде.       Мир исчез на мгновение, как будто одновременно белый и чёрный, пока он пульсировал в руке Ильи. Он чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг толщины члена внутри, который беспрестанно терся о него, в него и о его простату, пока Илья тоже кончил. Безжизненный, прижатый к полкам и поддерживаемый Розановым, он на мгновение подумал, что потеряет сознание. Но затем Илья распрямился, подтянув Шейна чуть выше на своём члене, чтобы снять давление с его центра. Шейн дышал тяжело, пытаясь собрать рассеянный разум, а когда попытался хотя бы встать на ноги, ноги сильно дрожали.       Мозг гудел, Шейн пытался за что-то ухватиться — за полку, за самообладание, за хоть какое-то чувство того, кем он должен быть завтра. Но Илья шептал что-то мягко по-русски — «А? Что?» — и сердце Шейна сжималось от желания понять, почувствовать, разделяет ли Илья хоть часть этого ужасающего чувства, что строится между ними. Потом Илья медленно вышел, оставив пустоту внутри Шейна, пустоту, которую он одновременно хотел снова заполнить и хотел оставить пустой навсегда.       Они не встречались. Они не были… ничем. Это была плохая идея, худшая из всех — так сильно его хотеть. Ошибка прийти сюда сегодня вечером, накануне игры, просто чтобы хвататься за эти крохи моментов.       Шейн почувствовал, как его медленно разворачивают и подпирают дрожащие конечности к стене, пока Илья молча поправлял их одежду, оставляя его истекшим и разрушенным, как и обещал, тихо шепча что-то по-русски. Всё ещё ошеломленный, Шейн слабо обхватил затылок Ильи пальцами, чтобы притянуть его к себе и, вопреки здравому смыслу, поцеловать снова. Илья вздрогнул, напрягся, а затем расплылся на его губах, отдавая мягкость десятикратно.       Они не встречались. Они ничем не были.       …По крайней мере, ни по одному определению, которое они когда-либо озвучивали. Просто молчаливое соглашение: писать, когда в городе, не просить большего.       Так почему же Илья смотрел на него вот так, с этими сверкающими золотисто-зелёными глазами, с лёгкой улыбкой и тем…       Илья первым отстранился, на мгновение коснувшись лбом Шейна, прежде чем выпрямиться и наклониться, чтобы заправить его рубашку обратно. Его руки были быстрыми, но нежными, пальцы аккуратно разглаживали ткань. Шейн едва удержался на ногах, ноги дрожали, и Илья положил руку ему на локоть, чтобы поддержать.       — Всё хорошо, Холландер? — голос Ильи был тише обычного, акцент заметнее.       Шейн кивнул, не доверяя себе говорить. В голове была только белая шумовая пустота.       Илья надел шляпу обратно, приоткрыл дверь, проверил коридор, затем вывел их обратно в зал. Группа всё ещё играла, толпа всё ещё покачивалась, и никто не обратил внимания, как они вернулись в шум и жар. Шейн следовал за Ильей сквозь людей, неосознанно держа руку на спине Ильи, сохраняя контакт, пока они пробирались к выходу.       Снаружи ночной воздух обдал перегретую кожу Шейна, охлаждая пот на шее. В ушах звенело от резкой тишины улицы. Мимо прошла группа, смеясь, направляясь к Бродвею. Неон всё ещё отражался в мокром асфальте, розовый, синий и жёлтый сливались вместе. Шейн сделал вдох, пытаясь собраться, но потом посмотрел вниз.       Их пальцы переплелись.       Сердце Шейна подпрыгнуло. Илья держал его за руку. На тротуаре. На улице. Большой палец Ильи скользил по его костяшкам, словно это было нормально, как будто они делали это каждый день, словно Шейн был его. Как будто это было…       Это не было случайной встречей в кладовке, где никто не видел. Это не было тайными переписками в два часа ночи. Это был большой палец Ильи, скользящий по его костяшкам на чертовой улице, где любой прохожий мог их увидеть. Где кто-то мог сфотографировать, и это могло стать реальностью, преследующей их домой. Это было то, чего Шейн хотел и что он едва мог назвать с Вегаса, та же неясная потребность, которая преследовала его годами.       Но вот оно. Рука Ильи в его. И это могло разрушить его, если он оставит её здесь, потому что Шейн понимал: он может потерять это. Один вопрос, один момент честности, одно признание, что это значит больше, чем должно, и они рухнут с обрыва, тот самый обрыв, после которого Илья мог отстраниться навсегда и закончить всё, что у них было, и исчезнуть. И Шейну придётся жить с этим, возвращаться к играм против него четыре раза в год, притворяясь, что не замирал, едва дыша, каждый раз, когда Илья сталкивал его к бортам.       Иметь его вот так — в кусках, в украденные часы, в эфемерные моменты, исчезающие к утру, — лучше, чем не иметь его вовсе.       Большой палец Ильи скользил по его костяшкам, и Шейн поднял глаза, чтобы увидеть его с непроницаемым выражением, глупая ковбойская шляпа бросала тень на глаза.       — Что? — спросил Илья, оглядываясь налево и направо, находя улицу почти пустой, лишь изредка попадая на людей, перескакивающих от бара к бару или ожидающих поездку.       Шейн глубоко проглотил.       — Ничего.       Илья знал. Он должен был знать, насколько Шейн от него без ума. Даже сказал это: «Это то, чего ты хотел, да?»       И ещё хуже — Шейн знал ответ.       Куда им идти… куда?       Они шли молча по Printer’s Alley, большой палец Ильи всё ещё выводил узоры по костяшкам Шейна. Здесь улица была тише, туристов становилось меньше, чем дальше они уходили от более известного Бродвея всего в нескольких кварталах. Отель Шейна был шесть кварталов к северу. Он должен был убрать руку. Сказать «спокойной ночи». Завтра у него игра. Но он не отпускал.       — Пошли, — сказал Илья, подталкивая его вперёд. — Твой отель вот сюда, да?       Пульс Шейна снова участился, несмотря на всё, что они только что сделали.       — А откуда тебе знать, где мой отель?       — Я посмотрел расписание твоей команды. Тебе нравятся пафосные дерьмовые места. — Илья мельком посмотрел на него, улыбка криво.       Шейн только моргнул.       — Что? У меня маркетинговая работа — либо в Чикаго, либо в Нэшвилле. Думаешь, это случайность? Что мне делать одному в Чикаго?       О, вот оно снова. Розанов говорил так прямо, так очевидно, как будто ответ был виден сквозь неоновые вывески. Как будто Чикаго даже не рассматривался. Как будто выбор Нэшвилла был очевиден: где Шейн Холландер сойдет с ума быстрее всего?       Горло Шейна сжалось, не в силах проглотить осознание, что Розанов это спланировал. Выбрал Нэшвилл вместо Чикаго, потому что Шейн будет здесь. Нашёл бары, где их никто не узнает. Купил билеты на группу, которую Шейн никогда не слышал. Думал об этом, о Шейне, что означало…       Это значило, что Илья хотел увидеть его. Думал о нём.       — Да, — тихо сказал Шейн, отпуская руку Ильи. — Вот сюда.       — Хорошо, — сказал Розанов, почти не замечая дистанции. — У меня есть ещё одно обещание. При условии, что ты скажешь «пожалуйста».       — Иди к чёрту, Розанов.       — О, я так и планирую, — сказал Илья, перекладывая глупую ковбойскую шляпу с головы на голову Шейна, взъерошив его тёмные волосы. — Может, в этот раз посмотрю, как ты едешь, а, ковбой? Немного поработаем? Почти как на родео.       — Серьёзно, я говорю, к чёрту, Розанов —       Но он лишь рассмеялся, и сердце Шейна сделало ужасный кувырок в груди. Они шли рядом, руки больше не переплетались, но время от времени касались друг друга, и Шейн пытался не думать о завтрашнем дне. Как он, вероятно, придёт усталым и рассеянным. Какую он создаст проблему, если кто-то узнает.       Как мало его это сейчас волновало.       Завтра казалось другой страной. Сегодня ночью плечо Ильи всё ещё касалось его, и Шейн не мог вспомнить, почему он должен был заботиться о чём-то ещё.