La variété de l'amour

      Августовские дни выдались донельзя жаркими, от чего контраст с прохладой тёмных ночей был донельзя сильным. Кажущийся студёным воздух проникал в комнату, мягко ползя по полу и стенам, обжигая обнажённые ступни юноши. Геллерт поёжился и сильнее укутал ноги одеялом. Лето на севере Англии, особенно в ночное время суток, оказалось не столь ласковым в отличии от обжигающего жара его родной Австрии. Свечи, плывущие в воздухе в своеобразном танце, и лампада никак не спасали, лишь окутывали комнату светом, но никак не теплом.       Тепло дарило другое. Или точнее кое-кто другой.       Альбус в одной приспущенной рубашке, носках и гартерах сидел за столом и о чём-то активно рассказывал. Его рука с пером взмывала в воздух на особенно вдохновлённых репликах. Улыбка сияла на устах. Геллерт с удовольствием смотрел на следы ещё не сошедших с губ поцелуев, на засосы, темнеющие на шее сзади — там, где особенно приметны обычно скрытые одеждой веснушки, — на след укуса на загривке, на волосы, полыхающие в свете летающих по комнате огней. Голос его — звучный, громкий, напевный — волной расходился вокруг, пропитывая собой каждую частичку пространства, будто Ал желал, чтоб целый мир слышал этот глас. Но мир сокрыт за ширмой заглушающего заклинания. И это выступление, эта картина, этот Альбус лишь для Геллерта.       Юноша прикрывает глаза и медленно выдыхает. Прохладный воздух скользит по рукам, обнажённым плечам, лопаткам и спине, касаясь следов, напоминая о жаре, что те ощущали совсем недавно. Геллерт всё ещё чувствует фантомные прикосновения Аля. Его пальцы впивающиеся в плечи, притягивающие к себе теснее, ногти нарочито мягко, а после с усилием вонзающиеся в кожу на особо глубоких толчках, тепло соприкосновения кожи, переплетение их магии, жар дыхания на устах. Альбус весь светился. Альбус пылал. Волосы его вспыхивали снопом острых опасных искр, освещая для Геллерта всё вокруг ярче свечей, костра и даже звёзд. Аль был настоящим воплощением пламени. Геллерт млел.       Солнце. В его руках настоящее Солнце.       Он приоткрывает рот и хочет оформить свои чувства в слова, обличающие его душу, открывающие его для Ала до конца. Ставя точку невозврата. Точно также, как много раз делал сам Дамблдор. Геллерт с невероятным восторгом и трепетом хранит в сердце каждое «Я люблю тебя», произнесённое его родственной душой: дрожащее, испуганное и искреннее первое, сказанное тогда, когда они заключили клятву; тихое, застенчивое, произнесённое на берегу озера, в отдалении от чужих глаз, как магглов, так и волшебников, под первый поцелуй после той ночи; яркое, почти яростное после захватывающей тренировочной дуэле, которая окончилась ребяческими перекатами по зелёной траве; нежное, поддерживающее, когда они говорили о мечтах; страстное и трепетное около получаса назад. И вместе с этим словом Альбус горел их общей страстью, стремлением изменить мир к лучшему, становиться сильнее, формируя хаотичные мысли в чёткую структуру. Геллерта восхищало то, насколько Ал его понимал, насколько близки его идеи были к тем, что часто возникали в его разуме. Дамблдор неспроста считался гением. Альбус был невероятен. Яркий. Умный. Понимающий. Совершенный.       Альбус, я… — Гел, ты меня слушаешь?       С уст Гриндевальда так и не сорвались те заветные три слова.

***

      В камере пахло затхлостью. Сыро, мокро. Лунный свет едва прорезался в маленькое закрытое магией и прутьями окно, будто насмехаясь над некогда могущественным тёмным волшебником. Впрочем. Нурменгард — его творение. Он сам создал свою ловушку. В тот момент, когда отпустил наземь и разбил своё человеческое солнце.       Чужие шаги отдавались звоном, эхом проносясь по всему помещению. Он мог даже на расстоянии, с запечатанной кандалами магией, понять чьи они. Пламя волос, что горели огнём самых могучих светил. Холодный взгляд синих глаз бил пуще выстрела маглловских пушек. Но было в них что-то затаённое. Тёмное. Болезненное. Тоскливое. — Неужто я столь жалко выгляжу, что ты не можешь сдержать скорби? Ты всегда был слишком мягок и сентиментален, mein Schatz. — Тебе вынесли окончательный приговор. — голос Альбуса был строг, но Геллерт понимал с каким трудом он сдерживает дрожь, и это было так похоже на его серьёзное, но ещё незрелое невероятное Солнце.       Оставшееся в прошлом. — Пожизненное заключение.       Гриндевальд хмыкнул. Это было. Неожиданно. Он ожидал казнь. Межнациональный преступник, революционер, поборник свободы, лидер беспринципных убийц, магглоненавистник — Тёмный Лорд — множество званий и титулов, ведущих к неминуемой гибели. Но его пощадили. И Геллерт знал почему. Из-за кого. — Аль.       Это обращение. Как же мягко ложилось на язык. Но столь же непривычно. Прошло 46 лет, с тех пор, как он называл его так. Гриндевальд видел, как задрожали чужие уста. — Подойди.       Геллерт делает шаг, прежде чем произнести это слово. Не приказ. Просьба. И Альбус делает шаг навстречу.       Никогда прежде Гриндевальд так ненавидел решётку, за которой оказался. Его ладони протягиваются промеж прутьев, касаясь чужого лица. Давно ушли те юношеские, почти детские, черты, лицо заострилось, заматерело. Геллерт видел, что кожа стала суше, немного темнее, всегда припухлые губы слишком изгрызены — какая ужасная привычка, — образующиеся морщины, пробивающаяся седина. Для волшебника ещё далеко не стар, но жизнь не щадила. Альбус словно сгорал. Подобно умирающему Фениксу. Но эти глаза. Этот голос. Всё ещё оставались прежними. Огонь магии. Огонь души. Геллерт с любовью касался многострадальных уст. — Я… — уста Дамблдора приоткрываются, но Гриндевальд спешит прервать его.       Нет. Не сейчас. Не ты. — Я тоже, Mein Sonne.       Он мягко притягивает чужое лицо, чувствуя трепет Альбуса, и целует, словно стараясь запомнить его вновь, но уже навсегда, запечатлеть это ощущение, этот вкус, этот облик глубоко внутри и хранить за тысячью замков лишь для себя. Дамблдор трепещет, отвечает и плачет. Безмолвно. Тепло прошлого и горечь настоящего соединяются, создавая тоску будущего, разделённого на двоих.       Пальцы ладоней переплетаются там, где до сих пор остались шрамы кровавой клятвы. — Прощай, мой милый друг. — почти неслышно шепчет Дамблдор.       И уходит. А вместе с ним пропадает тепло и свет. Вместе с ним ушло и сердце. — Прощай. — отвечает Гриндевальд и касается губ.       С его уст так и не сорвалось три заветных слова…