Потайные углы

Здесь пахнет самым разным куревом, ведь и до них заходили, но даже тысяча запахов, кружащих голову, не перебивает терпкого запаха крови. Волоски лезут в рот. Плевать их не хочется, да и новые набьются – Марк жадно целует разгорячëнную кожу, зарываясь носом в настоящие короткие кудряшки на бедре Питера, оставляет безболезненные укусы, довольно слушает хриплые выдохи. Он мог бы прикусить по-настоящему. Потрясти головой, рыкнуть – но зачем его торопить, правда? В отделе почти никого не осталось. Сознание подсовывает картину, как, раздразненный укусами, Страм то и дело тянет к паху руку, пока разбирает дела погибших. Бëдра сводит, хочется ещë дальше оттопырить задницу. Отгоняя невольные фантазии, Хоффман сам постанывает в основание члена, а потом берëт до половины, сырой, смазанный его слюной, и поднимает взгляд. Осмелится Питер посмотреть в глаза? Нет, запрокидывает голову и сильнее сжимает пальцы в марковых волосах, тянет к себе. Руку его бьëт мелкая дрожь – Хоффман перехватывает вторую, гладит пальцами между чужих, сжимает кисти, свою и Страма, в замок на миг и сам опускает себе на голову, на затылок. Не дожидаясь, пока Питер найдëт опору, охватывает, ведëт по стволу губами дальше. Похоже, Страм заметил, что вот-вот Марк саданëтся ногой об унитаз, и двигает бëдрами назад. Он краснеет сильнее прежнего, когда Хоффман шагает к нему прямо на коленях, дëргает, наконец, вторую от воротника пуговицу. Задерживается на миг, посылая воздушный поцелуй, затем вновь, угодливо подставляя голову под руку, принимает член в рот, сглатывает, дав почувствовать близость горла. Марку до боли, до дрожи в предплечьях и икрах хочется расслабить глотку, позволить проскользнуть туда и быстро, мерно, методично выжать Питеру яйца, придерживая свободной рукой за бëдра, заставить его материться, кусать воротник, а потом, когда и у него ноги затрясëт, пихнуть на сиденье – в живот, в самое защищаемое место, Страм и во время секса не всегда даëт там приласкать – и долго целовать, удерживая за рубашку. Не перепачкать, конечно. И кровь, и пот, и сперма тоже у него слишком обжигающе пахнут, Марк всë это оставил бы себе просто чтобы не тосковать – ближайшие часа три ему сначала готовиться к игре, потом корчить из себя пойманного. Пусть от него хоть пахнет мужиком в такой ситуации, правда? Тогда и Крамер трогать не потянется. Но Питеру ещë работать. Не отвлекаться, не возвращаться мыслями сюда, в прокуренный туалет на четвëртом этаже, немытый, засаленный и заникотиненный до потолка. Марк помнит, как он аккуратен во всех сферах своей жизни и как при этом никогда не прочь в подобном месте дать расстегнуть себе брюки. Не ради облегчения. - Чтоб тебя… - жалобно протягивает он, когда Хоффман всë же приподнимает в пальцах, сжимает мошонку и коротко чмокает почти самое основание. – Я сейчас, ммх… Марк отстраняется. Он даже не близок, организм давно выучил, когда перевешивает удовлетворение телесное, когда – наглухо больного мозга, и сейчас время для второго. Любуясь, как Питер меняется в лице, он кладëт руку поверх ствола, гладит под головкой большим пальцем. - Ну-ка тихо. Или брошу здесь. - Сука. - Ещë тот. Поэтому и любишь, м? Они почти не говорят друг другу этого слова, даже после секса. Но сейчас что-то меняется: Питер отчаянно, сбивчиво кивает, и у Марка отказывают последние предохранители. Облизывается так, чтобы с губ потекло к подбородку, снимает нижней губой капельку преэякулята и, прежде чем проглотить, ложится в руку Страма горлом. Кадык дëргается в середину его ладони. Расслабиться, отпустить ощущение Хоффман не даëт – почти глотает, чувствуя, как сжимаются пальцы на шее. - Я… буду здесь внимателен ко всем деталям, закончу как можно скорее, - шëпотом, громким и сбивчивым, обещает Питер ему; он всегда начинает говорить что в голову придëт, когда вот-вот кончит, - а дома ты от меня так быстро не из… ох-х, ещë, ещë, дальше, бл-лять… Марк обнимает его ноги под коленями, желая быть так близко, как только возможно. На сгибах, здесь, у локтей, под фалангами, у Страма скопления рецепторов, прикоснись и затрепещет, так вот хорошо, что брюки не опустились ниже колен, не то их бы точно услышали. Питер горек на вкус от своего курева, от нервов – Марк любит его запивать таким же крепким кофе, тëмным пивом, особенно если за окном тепло. Хотелось бы разок ранить его в момент оргазма. Полоснуть по бедру, лизнуть кровь, вдыхая еë, почти закипевшую, потянуть из ссадины. Наверняка Питер от этого спустит ещë раз ему в волосы или на переносицу. Ничего, сам потом, бормоча неискренние извинения, оботрëт, и Хоффман обязательно промоет и перевяжет рану. Никакого здорового траха, запах табака – меньшая из проблем. Питер приваливается к стене, тяжело дышит. Хлопает себя по карманам. Недовольно рычит. Марк поднимается, отряхнув колени, прижимается к нему всем телом, запускает руку под рубашку. Не оттолкнул. - Опять злой? Ещë раз? - Нет, - секунду Страм выглядит испуганным. Право, чем это хуже оргазма? – Меня и так наверняка там потеряли. Сигареты в пиджаке оставил. Чëрт, хоть окурок из ведра доставай, как хочется… - И мне, а говорят, отсосать помогает, - Марк невинно поднимает брови. Хлопает по плиткам за бачком несколько раз, одна поддаëтся, сваливается в ладонь. За нею в стене неглубокая ниша, Хоффман достаëт оттуда новенькую пачку. Питер фыркает, пара капель слюны вылетает Марку на рубашку: сигареты, кроме полиэтиленовой плëнки, обëрнуты в подсохший презерватив. - У себя на работе делать нычки? Типичный полицейский. - Не нравится находить клады? С твоей-то любовью к приключениям? – Марк срывает латекс вместе с полиэтиленом, запаливает сигарету, но не закусывает – протягивает руку к Питеру и расслабляет пальцы, позволяя ему взять ртом. – Не ври, ты тоже прячешь по потайным углам маленькие радости. Фунтов по двести тридцать. На колкость Питер ему не отвечает, понимает, что времени мало, нечего тратить на споры. Суëт руку в карман, пару раз тянется через подкладку к яйцам – поправить, наверное, или всë-таки сильно ему досталось. У Хоффмана до сих пор дрожат руки, поэтому одною он опирается на бачок. Затягивается наконец-то сам. Слов не нужно; в такие моменты они и молча друг друга чувствуют. Питер докуривает первым, застëгивает, оставив верхнюю пуговицу, Марку воротник, поправляет ему галстук. Хоффман перехватывает руку, целует запястье и смешливо трëтся носом о подушечку под большим пальцем. - Спасибо, что на месте преступления вëл себя как уëбок, - можно было бы лизнуть между пальцев, но тогда кто-нибудь из них точно не сдержится. – Во-первых, ты нас не сдал. Во-вторых, я именно поэтому тебя сюда и потащил. А знаешь, чего мне сейчас хочется? - Чего-нибудь липкого и блестящего, - Питер не отнимает руки, Марк устраивается туда щекой, скрещивает пальцы в кармане: пожалуйста, почеши за ухом. Верно, между ними давно наладилась связь: Страм немедленно это делает и некрасиво, а иначе он просто не умеет, улыбается. - Вот именно, пару пончиков, например, - Хоффман пытается держать серьëзное лицо, хоть ему и приятно до невозможного. Надо всë-таки зайти в кабинет. В машине опасно доводить себя, ещë дëрнешь передачу вместо того чтобы додрочить. – Дам тебе наводку на вечер. Не бойся связанных конечностей и замкнутых пространств. Понял? Питер заторможенно кивает. Вот бы он правда сориентировался, когда время придëт. Марк очень не хочет терять этого человека так бессмысленно – в игре. Крамер не придумал ничего достаточно подходящего для проверки, ценит ли Страм свою жизнь. Хоффман этим займëтся сам, дайте время. - И в другой раз при коллегах носом ворочу я, - это не просьба, а ультиматум. – Давай, я первый, ты потом. Умойся тщательно, напарница у тебя сообразительная, всë подмечает. Главное, чтобы до утра Страм не погиб, продержался. Потом придëт в действие разработанный, трижды ха, на коленях, но блестящий и, может быть, липкий план. Кровь Питера пахнет дурманяще для Марка, поэтому пусть так и будет дальше – для него одного.