в тишине квартиры

казанский март безмилостив и тяжек. такой промозглый, ревущий за обветшалыми оконными рамами душной квартиры. и к чему они так безбожно топят? с каждым вдохом воздуха, казалось, будто бы становилось все меньше — жар заполнял легкие. в тишине оной — девчонка. ей впервые все видится таким омерзительным. будто пол, где она сидела, подпирая коленями локти, слишком липкий, свет слишком тусклый бьет своей желтизной по и без того изморившимся глазам: то ли от неизвестно каких по счету суток беспокойного сна, то ли от слез, которые словно стеклом резали, размывали перед собой все. даже от нахождения в собственном теле делалось так дурно и гадко. все вокруг слишком, слишком, слишком. спиной, можно поклясться, она чувствовала теснящую хватку пустоты дома. эта пустота совсем не ощущается так, будто целый мир бросил тебя за борт, и теперь ты вне игры — вовсе нет. пустота пленила, давно уже пустила когти внутрь, пронизывая кости, оставила за собой грязные следы. их не смыть.

***

«выключи ты уже эту вертушку, — Валера так называл проигрыватель виниловых пластинок, конечно, шутя; кивает головой, как бы указывая на девчонку — поставит свою тарабарщину и исполняет!» Туркин смеется, взгляда своего не отнимет от юного создания. пляшет Она что-то непонятное: топчется, крутится, головой мотает. «битлз», «квин», «зомбис», джеймс рей — не знает. «тамошними» артистами вообще не интересовался верный «ласковому маю» и «альянсу» Турбо, да и старший увлечения не одобрит — юноша помнит, как Вова Адидас на Маратика взъелся после Афгана за кепку-сеточку. «в нашем дк такого не ставят, а душа, понимаешь, требует!» — девушка на момент останавливается, руками разводит нарочито театрально «молчу-молчу, хорош зудеть» — как-то по-доброму он слова эти проговаривает, иначе Валера не умел, не мог. курчавый рубежи прекрасно видел, понимал, перед ним не шпана уличная. нежнее надо. проблем с тем, чтобы чувствовать друг друга, у двух подростков не было никогда. оба забавлялись, оба острили, оба понимали. и им так хорошо сейчас.

***

про себя думает: «все не должно было стать таким». понимает, что уже непозволительно долго глядит на ту самую «вертушку». из строя он (проигрыватель) вышел. старый был. если раньше просто барахлил, шипел, чем вызывал короткий вздох раздражения, то сейчас за ненадобностью он тоскливо простаивает на самом верху небольшой этажерки. из дома ушла музыка — все равно, что счастье. «где же он? — шатко и медленно к окну подбирается, высовывается, хоть чем-то пытается удержать надежду увидеть спешащего к ней Туркина. — обещал ведь». нет, вьюга лишь завыла отчаяннее, а Валера обещание не сдержал. он не придет.

***

ребята, разгоряченные и запыхавшиеся, петляют дворами навстречу морозу и льдинкам, так неприятно бившим по щекам. времени остановиться и перевести дух нет — девятый час, доходит десять. родители девушки с минуты на минуту будут дома, поэтому сейчас от того, насколько быстро они доберутся до хрущевки кирпичной, зависит следующая встреча. «Валер, остановись, — легкое удушье заставляет ее начинать отставать потихоньку, — я не могу». ему же ничего не остается — крепко хватает девчонку за руку. совсем же немного осталось. и вот, когда они миновали море уродливых пятиэтажек, найдя нужную и увидев, что свет в квартире все еще потушен, с облегчением вздыхают. в этот раз в схватке со временем они определенно победители. стало быть, он снова завтра снежок ей в окно бросит, гулять позовет, а она выйдет. обязательно выйдет. сейчас они стоят, за руки держатся. проводы всегда были долгими, вечно затягивались. даже если знают, что от следующей встречи их отделяет лишь восход солнца, все равно так неохотно расстаются. «хочешь, я пастилу завтра для тебя найду? — как всегда невпопад, не к месту кучерявый спрашивает. — вишневую, твою любимую» «я люблю тебя» — вот, что Туркин имел в виду.

***

и все-таки так продолжаться не может. нет смысла? наверное, так. те редкие разговоры, когда девушка просила его оставить «Универсам», кончались всегда одинаково. да и на что надеялась? знает же, из всех суперов Турбо самый одиозный, рьяный, непреклонный. он напоминал цербера, сорвавшегося с цепи в такие моменты: взгляд словно прожигал изнутри, заставляя невольно поежиться. Он ясно давал понять, что из группировки никуда не уйдет. о том, что можно начать все сначала, по-другому, он и слышать не желал. ему не нужна другая жизнь, «Универсам» для него есть жизнь. а в чем будущее? мысли эти терзали неумолимо и беспощадно. хочется верить, надеяться хочется — такова природа человека. даже в кромешной тьме мы будем ждать, что вспыхнет одна-единственная звезда, озарит все вокруг. но точка невозврата уже пройдена. стоит признаться себе, что никакого будущего для них нет, и это страшно. правду себе сказать страшно. где выход? она тоже не знает. знает только, что сегодня еще один день, когда Туркин оставляет ее одну. все-таки так продолжаться не может.