Фортель

— Король на H8. В просторной тёмной комнате горит лишь одна одинокая точка лампы, освещая широкий стол под собой. Мрак расползается по углам, тянет когти к свету, кусая за лодыжки и царапая деревянные ножки массивных кресел. Он стремится увлечь за собой во тьму, погрузить в пучину сумрака, но является лишь призраком, дышащим в шею ледяным дыханием и оставшимся без внимания. — Конь на F7. Голос Рацио серьёзен и беспристрастен, он глухо ударяет фигуру о доску, переставляя её с первоначального места. Он выглядит расслабленно, будто бы совершенно незаинтересованно, но в подрагивающих зрачках и чуть нахмуренных бровях считывается глубокий мыслительный процесс. Сложив руки на груди, учёный сканирует взглядом шахматную доску, словно пытается просверлить в ней дыру. — Ладья на F7. Авантюрин подпирает голову ладонью, мерно отпивая янтарную жидкость из хрустального бокала, с ухмылкой переставляет фигуру по доске, опрокинув чужую. Подцепляет её пальцами, подбрасывает в воздухе, заставив в тот же момент испариться, а после демонстрирует появившейся в другой руке. Рацио на это лишь закатывает глаза. Шахматы стали для них точкой пересечения, идеальным способом решения конфликтов и споров. В их и без того сложных отношениях спорить было бесполезно, каждый находил тысячи аргументов в пользу собственной правоты, полностью игнорируя другого. Обычно всё заканчивалось в лучшем случае хлопнувшей дверью и молчанием на неделю, а в худшем — разбитой губой и чувством вины за колкой язвительностью. Однако, переставляя фигуры, отдавая лишние эмоции выстраиванию стратегий, а не выяснению отношений, парни перестали цепляться за мелочи, предпочитая молча ставить на место оппонента. Пятая партия должна была стать последней, определив окончательного победителя в этой интеллектуальной схватке. — Тц, а ты хорош. Авантюрин азартен до мозга костей, втянуть его в игру всегда проще простого, достаточно лишь обозначить заманчивый выигрыш. Однако обыграть его в том, в чём он словно рыба в воде, нечто сродни чуду, пальцев одной руки хватило бы, чтобы назвать этих счастливчиков. Авантюрин хранит в рукавах сотни козырей, умело пользуясь ими в своих целях, обводя любого вокруг пальца. — Досадно, что ты понял это только сейчас. Я уже могу начать сомневаться в твоих интеллектуальных способностях? Рацио — общепризнанный гений, один из умнейших членов “Гильдии Эрудитов”, человек, чей мозг бескрайняя библиотека, хранящая в себе сотни терабайт информации. Прямолинейный и эгоцентричный нарцисс, который не считается ни с кем, возвышая себя над головами окружающих. Под его заносчивостью скрывается гениальный стратег, чьи тактики никогда не подводили. — Ладья на С8. Картёжник хмурится, осознавая, что шансов на отступление нет. Его обыграли, зажав его короля в угол и окружив со всех сторон, лишив варианта сбежать и заодно воздуха из лёгких. Учёный в один момент словно вдавливает Авантюрина лицом в шахматную доску, заставляя вгрызаться зубами в благородное дерево, доказывая себе и ему в очередной раз собственное превосходство. И это чертовски заводит. Авантюрин прикусывает драгоценное кольцо на указательном пальце, признавая собственное поражение. Победа была почти у него в руках, он уверенно выиграл обе партии подряд, на удивление легко сравняв счёт. Но только теперь, вглядываясь в горящий азарт в глазах напротив, понял, что проиграл ещё до того, как сел за этот стол. У него изначально не было шансов. — Ладья на F8. От ощущения приближающегося поражения внутренности скручиваются в тугой узел, заставляя нетерпеливо ёрзать на месте. Он ведёт носком вдоль чужой икры, пуская волну дрожи по телу учёного, пока свой позвоночник словно стекает на пол, когда в ответ на это незамысловатое действие Рацио сжимает его бедро под столом. Авантюрина ведёт от показного равнодушия на чужом лице, в то время как ладонь давит лишь сильнее по мере приближения к эрогенной зоне, а потом обратно. Кожа даже сквозь ткань плотных брюк ощущает жар чужой ладони, расползающийся приятной волной мурашек по всему телу. Учёный постукивает кончиком пальца о стеклянную поверхность бокала, обводит по контуру его края под пристальным взглядом за тонким стеклом линз напротив. Подносит его к губам, пачкая их о бордовую жидкость, едва заметно хмурится от кислинки на языке. Авантюрин следит за каждым изменением мимики, с дрожащими зрачками наблюдает, как перекатывается при глотках адамово яблоко. Он чувствует на ресницах электрические разряды, как глухо бьётся о грудную клетку сердце, словно его разогнали в сотню раз, и вздрагивает, когда натянутое струной напряжение рвётся под самодовольное: — По-моему, тебе мат. Рацио по-своему красив, когда вокруг него сияет аура гордости за самого себя. Самовлюблённая ухмылка и плескающееся вино о стенки бокала, что приходит в движение от методичных вращений в тонких пальцах, словно последний гвоздь в крышке гроба терпения Авантюрина, внутри которого разгорается пожар от одного только мимолётного оценивающего взгляда. Безумно хочется опрокинуть чёртов чёрно-белый стол, чтобы все фигуры разметались по полу и погрязли во тьме без шанса быть найденными, хочется грубых касаний и влажных поцелуев, хочется раствориться в руках одного единственного человека, чья заносчивость не знает границ. — Ты признаёшь, что был не прав? — надменно и не отрывая глаз от бокала спрашивает Рацио. — А у меня есть выбор? — ухмыляется Авантюрин. — Мне кажется, всё очевидно. Рацио встаёт со своего места, медленно приближаясь к картёжнику и нависая над ним, словно охотник над жертвой. Поддевает острый подбородок пальцами, поднимая голову вверх, чтобы встретиться с мутнеющим взглядом, где сияет градиентом космическая тьма. Снизу вверх учёный выглядит божеством, сошедшим в грешный мир с небес, от одного взгляда которого целые континенты готовы разломиться на части. Авантюрин скользит глазами от алых радужек к предательски манящему вырезу в зоне декольте с аккуратной тонкой цепочкой и обратно, не решаясь остановиться на чём-то одном. Активно, но не слишком успешно борется с желанием припасть губами к оголённой коже, оставив дорожку следов укусов вдоль плавных мышц, ощутить их жар на языке и как натягивается кожа о мраморные кости. — Я хочу, чтобы ты сказал это вслух. От властного тона учёного у Авантюрина сердце разрывается на осколки, впиваясь в кровоточащие органы. Некогда мягкая и грациозная ладонь впивается в тонкую шею, норовя в любой момент оглушить комнату звучным хрустом. Воздух мгновенно застревает в глотке, срываясь с губ хрипами, пульс бьётся где-то в ушах, когда картёжник, едва шевеля языком хрипло проговаривает: — Ты, как всегда, был прав, мой гений. Никто не сравнится с тобой и твоим разумом. Это унизительно, это плевок на собственную гордость, но этот зазноба учёный единственный, кому позволено измываться над достоинством сотрудника КММ. Авантюрина ломает пополам, когда ладонь грубо сжимает его волосы у основания, заставляя сильнее запрокинуть голову. Он буквально сходит с ума, когда трётся щекой о чужой полувставший член, чувствуя, как чутко тот отзывается на прикосновения к себе. Это ощущается полным безумием и отказом системы, но парень тянется дрожащими пальцами к молнии брюк, спуская их вместе с бельём и освобождая половой орган. Проходясь вдоль всей длины языком, цепляя губами головку и с звонким причмокиванием целуя её, Авантюрин физически чувствовал, как наливаются свинцом внутренние органы, мучительно давя на низ живота, заставляя ткань брюк предательски топорщиться. Хватка на волосах усиливается, от чего в уголках глаз скапливается влага, но картёжник вновь повторяет действие, обводит языком каждую венку, цепляется ладонями за молочные бёдра, от чего после наверняка останутся следы от пальцев. Не разрывая зрительный контакт, взвешивает на языке член, будто бы проверяя на прочность чужую выдержку, мысленно делая ставку в их мини игре, насколько хватит учёного, прежде чем тот сорвётся и трахнет его в рот, отыгрываясь за все провокации. Задача не самая сложная, но ровно до момента, пока по нёбу не проезжается головка, обхваченная мягкими губами, слегка дёргаясь от приятных ощущений. Авантюрин глухо стонет, от чего вибрация от его горла проходит волной усиливающегося возбуждения Рацио, лишая того окончательно рассудка. Картёжник не выпускал его изо рта, но и не насаживался глубже, мучая Рацио этой неудовлетворённостью, всё также смотря прямо в душу стеклянным взглядом, пока учёному становилось всё тяжелее не закатывать глаза от такой картины. Он бы никогда не признался вслух, что готов кончить от одного только вида многоуважаемого сотрудника КММ перед собой в таком положении, да ещё и с его членом во рту, но за него говорили поддёрнутые пеленой желания глаза, затягивая за собой в бездну. Он крепче сжимает волосы на чужом затылке, одним резким движением насаживая на член. Без сопротивления скользнув в расслабленное горло и упираясь в самую глотку, от подступившего жара Рацио не удержался от первого тихого стона, что тут же захлебнулся в следующем, когда, почувствовав маленькую победу, Авантюрин ритмичными движениями стал самостоятельно двигаться. Втягивая щёки и касаясь со всех сторон языком, картёжник перенял инициативу в свои руки, заставляя учёного лишь закатить глаза, запрокинув голову, и в нужном темпе давить на светлую макушку. Рацио толкался в разгорячённый рот, навстречу удовольствию, в то время как Авантюрин уже полностью брал тёплую венозную длину, позволяя упираться в самое горло с пошлым влажным звуком покидая, а после вновь возвращаясь в рот. — Если имеешь что-то против того, чтобы я кончил тебе в рот, то советую перестать, — на одном дыхание выпалил Рацио, предчувствуя разрядку. — Обязательно изложу своё недовольство в письменной форме, — ответил Авантюрин отвлёкшись на мгновение, после чего вернулся к прежнему делу с ещё большей страстью, от которой у учёного ноги подкосились. В скором времени толчки приобрели более хаотичную и несдержанную форму, Рацио не успевал дышать между стонами, переходя на хрип, пока Авантюрин с упоением трахал его своим ртом, чувствуя, как сам подходит к краю. Он желал учёного, всего и целиком, прикасаться к этому богоподобному телу и доставлять своим языком ему удовольствие, было благословением, молитвой, граничащей с грехом. Ощущая ладонями дрожь в чужом теле, картёжник приживается носом к его лобку, делая последние толчки и лишая даже секунды на размышление, от чего Рацио перебрасывает через край. Авантюрин чувствует, как рот заполняет вязкая тёплая жидкость, а слуха касается раздробленный стон отдалённо похожий на звук его имени, что не может не тешить его самолюбие. Рацио оседает на чужие бёдра, касаясь голой кожей ткань жёстких брюк и расползающееся по ним мокрое пятно. В лице Авантюрина ни намёка на стыд, кончить без рук от одного только вида распалённого учёного было для него честью. Картёжник сжимает чужие ягодицы, нащупывая у заднего прохода нечто инородное. Со звонким хлюпаньем вынимает анальную пробку и подозрительно косится вверх, на что Рацио лишь разводит руками. — Тот факт, что итог партии предрешён, не означает вероятности возникновения непредвиденной ситуации, — поясняет он, упираясь коленями в кресло. — Так что? Ворот рубашки мгновенно кажется удавкой, вся одежда, в принципе, теряет свой смысл. Сжимая в ладонях подтянутую талию Рацио, Авантюрин думает только о том, как же идеально она подходит под его ладони и как же сильно он зависим от этого надменного учёного. — Мой гений, я с тобой с ума сойду.