[и гаснет последняя звезда]

Ты смотришь на мир сквозь щелки в пальцах, разглядывая чудеса мироздания. Она же создала его, чтобы ты мог смотреть. Безымянная Богиня, создавшая вселенную, тихо почила под слезы звезд. Ее душа раскололась на частицы, разлетаясь по краям созданного; упавшие осколки мерцали, воспевая оды любимой, а в последствии встали и безмолвно продолжили разливать песни. Они не позволили исчезнуть голосу Богини из ее мира. И только последняя первозданная издаст окончательный вздох, их ношу понесет единственная; даже если она не их продолжение, пока звучит ее голос, душа Богини тихо будет преследовать ее. —  Маменька! Могу ли я погулять с деревенскими детьми у речки? —  тонкий голос совсем юной особы разлился по ветхой избе. Ее матушка сидела у окна, пока грязные холодные пальцы неспеша вязали крючок за крючком. —  Прошу, только будь осторожной. —  Спасибо, маменька! Я скоро вернусь! Темные косы шустро скрылись в дверном проеме и измученная женщина лишь печально глядела в окно, рассматривая детишек, которые, дождавшись подруги, ринулись в сторону реки. Гуннильда тяжело вздохнула, прежде, чем продолжить вязание. На душе было неспокойно; она ждала трагедии. Такое же чувство было прежде, чем глава деревни явился на пороге ее дома с вестями, что ее любимого мужа Патри придавило деревом. Отчаяние пронзило девичье сердце, в чьих руках сопела новорожденная и череда тяжелых событий продолжала ложиться на плечи невинной матери-одиночки. Но уставшая от жизни женщина, лишь мирилась со своей судьбой, проклиная день, когда родилась дочка — вера в то, что дитя притягивает неудачу, лишь с каждым днем становилась сильнее. Сумерки ложились на небо, а проклятого дитя все не было и видно. Одну часть души одолевало беспокойство, вторая часть ликовала, что это подарок и все же есть шанс на счастье; ведь не будет ребенка — не будет беды. — Маменька! — стоило только замечтаться, как знакомый голос подался из двери. Гуннильда печально поворачивает голову в сторону дочки и лицезреет не самую радостную картину: одежда девочки промокла насквозь, а по всему телу рассыпались кровавые пятна. В горле застыла желчь, все никак не решающаяся вылезти наружу. — Что с твоим видом? — единственное, что льется из ее уст, когда даже нет желания выслушивать оправданий. — Маменька! — глаза ребенка заблестели, а по щекам покатились крупные слезы. Девочка тяжело дышала, пытаясь сквозь плачь, хоть что-то промолвить. Ребенок упал в колени родителя, зарываясь в мамину юбку и разрисовывая на той грязные узоры, —  Не знаю, маменька! Не знаю! Все случилось так быстро! Холодная рука безмолвно ложится на влажные локоны, без капли нежности поглаживая родную макушку. — Мы были у речки, а потом забрались на мост у обрыва, а потом.. а потом..! — каждый ее всхлип раздавался эхом в ушах матери, подогревая раздражение. — И что же случилось потом? — А потом я споткнулась! И упала! Упала с обрыва! Помню как испугалась, а потом тьма тьмущая. А потом открыла глаза, а я была уже внизу на берегу..! Хоть и не горела желанием, но слушала внимательно. Стоило этому рассказу пронзить осознание, как Гуннильда с искренним удивлением глядела на плачущего ребенка. — Но на тебе не царапинки. — Да! Не знаю, как так получилось, но, слава Богине, я цела и здорова! — Но это невозможно. Ее рука более не двигалась. — Зачем ты врешь родной матери? Заслышав сомнение, девочка подняла взгляд на мать. На лице ее красовалось жуткое непонимание, которые болью отдавало в сердце юного дитя. — Маменька... Я не вру... Это правда! Раздражение вскипело; женщина схватила девочку за волосы и скинула с себя на пол. — Не смей мне врать! Ты не могла выжить! Она резко поднялась со стула, возвышаясь над ребенком. — Но, ма- — Не ври мне, Левианна! Разьеренная небылицами собственного дитя, женщина бездумно схватила стул, на котором ранее сама же и рассиживала, и со всей силы вдарила по хрупкому телу. — Маменька, что ты делаешь! — боль разливалась по телу, а голос рвался на части от такого предательства. Не то, чтобы такие сцены были редкостью, но впервые матушка с такой злобой и силой издевалась над своим отпрыском. На руке красовалась яркая ссадина, но недовольная результатом Гуннильда не остановилась на этом: она еще раз со всей силы ударила по дочке, пока стул не развалился, а детские крики не прекратились. Без капли сожаления, она рассматривала бездыханное тело Левианны. Такова была плата за разрушенное счастье. Гуннильда взяла другой стул и поставила на то же место, после чего, как ни в чем не бывало, разместилась на нем, продолжая вязать шарф. — Скоро зима, надеюсь Патри понравится... Вот только на улице был май, а Патри уже более десяти лет пожирался червями под холодной землей.