tenderness & feelings

— Я и не думал, что в феврале может так пуржить. Нил наблюдал за разворачивающейся битвой природы, где пурга завывала, металась и стремительно падала, словно разразившийся ливень летним днём. На сердце самого Нила была словно непрекращающаяся метель и вьюга, которые поднимали снег всё выше и выше, застилая любой путь, который он мог бы выбрать. Его душа выгравирована на обложке книги и вшита между листами крепкими нитками. Он был ненастоящим, но отчаянно желал стать иным. Он был морозной зимой, но ему хотелось стать весной, если не своей, то хотя бы чьей-то. Осторожное прикосновение пальцев к его плечу вывели Нила из глубоких раздумий. Перед ним стоял Эндрю, укутанный в свитер и пушистые носки из-за внезапно нагрянувшего мороза после потеплевшей погоды. На улице начали таять снега, громко защебетали птицы и запахло весной. А сейчас снова земля покрывалась слоями белоснежного снега. Эндрю протянул ему кружку горячего чая, но Нил не мог отвести взгляда от его глаз, которые в свете горящего камина были завораживающими, меняя цвет, будто переливающаяся на солнце драгоценность. Нил запоздало принял кружку, слегка улыбаясь блондину, когда тот приподнял бровь, спрашивая, но не проговаривая вслух. — Всё в порядке, просто задумался. В ответ он получил закатанные глаза Эндрю, что вызвало у него смех, он просто не мог это контролировать, потому что даже такая реакция блондина казалось ему очаровательной. — Ты снова держишь эту книгу, — Эндрю кивнул на небольшую книгу, лежащую на коленях Нила. Детали, покрытые золотом на обложке, блестели и напоминали ему глаза блондина, поэтому теперь он смотрел на неё ещё чаще. — Ах, это, — Нил пожал плечами, опуская взгляд на книгу, немного сжимая её потрёпанный край свободной рукой. Так много хотелось сказать, но он боялся увидеть неверие на лице Эндрю. — Она дорога тебе, не так ли? — Верно, — парень грустно улыбнулся, печаль скользила в его голубых глазах, будто ручеёк, пробирающийся к реке. — В ней вся моя жизнь. Ему хотелось добавить, что в ней буквально его жизнь, но ему было впервые действительно страшно потерять кого-то. Кого-то…настоящего в его жизни. Эндрю присел в соседнее кресло, беря в руки кружку с, очевидно, горячим шоколадом, если судить по горке взбитых сливок, выглядывающей из-за фарфоровых краёв. — Я бы хотел рассказать тебе историю, — наконец сказал Нил, будто решаясь: либо сейчас, либо никогда. — Историю о мальчике, появившемся из сказки. — О тебе? Нил расширил глаза всего на миг, рассматривая на первый взгляд лишенное эмоций лицо Эндрю, но подмечая его лёгкий прищур, едва заметное напряжение в плечах и практически невидимую морщинку между бровями. Но больше всего говорили его глаза, будто тянущаяся патока, в них было слишком много эмоций, которые не отражались в его мимике. Казалось, Эндрю уже сам всё давным-давно знал, но предоставлял выбор рассказать самому Нилу. Он ждал, даже если это означало, что Нил никогда бы не решился даже начать. Джостен протянул книгу Эндрю, который принял её с осторожностью, будто касался крыльев бабочки. — Да, эта сказка обо мне.

***

Эта история началась так давно, что о ней, наверное, помнят только звёзды. Многие могли бы сказать, что это и не сказка вовсе, однако она была, ведь речь шла не о создательнице, а о её главном герое. Женщина, взявшаяся за написание сказки, была не простым человеком, а ведьмой, в сердце которой горело желание, настолько сильное, что от него было некуда деваться. Многие века одолевала её сама мысль и странные, непонятные чувства, поселившиеся в её груди. Ведьме хотелось выплеснуть всё это в своё желание. Это было что-то трепетное и нежное. Ведьма мечтала о ребёнке. Но вопреки её нерушимому желанию, она не могла иметь детей. Она была разбита вдребезги, будто треснувшее зеркало, осколки которого разлетелись по всей земле, в невозможности соединить их вновь. Подобно семенам цветов, разнесённых ветром, они затерялись в самых глубинах мира. Ведь ни одно заклятие не могло помочь ей исправить то, что сотворила природа с её телом. Но, будучи ведьмой, она решила выбрать иной путь и ступила на тропу, не благословлённую ни солнцем, ни луной. В самый тёмный час, когда на небе не было ни единого проблеска звёзд, когда, казалось, даже стих лес в отсутствие любого свидетеля её деяний, она сделала первый шаг. Зная об участи, которую она готовит для себя, об обрушившихся стрел-молний на её тянущее болью сердце, ведьма решила преодолеть любое препятствие. Часы пролетали стремглав, складываясь в года, а года в века, прежде чем женщина могла хотя бы попытаться соединить все точки в линии для создания самого невероятного заклинания. Ранее никому не удавалось приблизиться к чему-то подобному, ни в чьей душе не горел такой яркий свет, готовый ослепить других. Будучи достаточно величественной и сильной ведьмой на протяжении многих веков, женщине всё же не доставало той мощи, чтобы преисполнить её задумку в реальность. Она сидела перед готовой книгой, которую лишь только надо было начать, боясь, что все её старания ни к чему не приведут. Во всём огромном мире был лишь только один могущественный маг, способный помочь ей, но только он не видел в ней себе равного, считая обычным мусором под своими ногами. Ведьма не могла позволить, чтобы в его голову закралась даже мысль о подобном заклятии. Колени ведьмы словно застряли в трясине, в гущу которой она медленно пробиралась. Ступив на путь, у которого нет обратной дороги, женщина сделала ещё один серьёзный и опасный шаг. Она выкрала половину силы мага, исчезнув в ночи, будто первый снег, растаявший утром. Под светом яркой луны, приветствующей её из окна и словно танцующих звёзд, ведьма зажгла свечу и взяла в руку перо. Золото на обложке блестело от трескучего огня, листы были плотно сшиты на белёсой бумаге, ещё не исписанной, но готовой к самому великому. Перо коснулось первого листа, и появилась буква, складывающаяся в слово, а затем ведьма начала ткать заклинание, словно серебристую паутину, создавая единое целое. Как только свеча догорела, оставив после себя лишь тлеющий чернильный фитилёк, погружая комнату в приятную темноту, послышался первый детский плач. Малыш тёр кулачками глаза и тихо кряхтел, грозившись вот-вот снова разрыдаться, извиваясь на руках ведьмы. Женщина нежно прижала дитя к своей груди, роняя слёзы и целуя его в макушку. Она соткала из сказки мальчика, сотворив его в реальность, чувствуя его вес на своих руках и бьющееся сердце под своей ладонью. Его волосы будто пылали огнём, цвет был сравним с самым прекрасным закатом, а в глазах будто поселилась зима. Казалось, посмотришь в них чуть дольше, и они превратят тебя в лёд своей неповторимой красотой. Он был едва ли не точной копией человека, которого ведьма обворовала, именно это вселило в неё жуткий страх, пробирающий до костей. Она не хотела, чтобы его взгляд коснулся даже затылка её сына, не могла этого допустить. Женщина понимала, что однажды их пути непременно соединяться, и к тому времени она должна быть готова, чтобы защитить своё дитя от тяжести и жестокости этого мира. Она знала, что её не ждёт долго и счастливо, на что обычно уповали смертные в своих мечтах и собственных сказках. Ведьма знала суровую реальность, ведь она практически с головой погрузилась в болото, куда себя загнала собственными руками. Она вложила всю свою нежность, появившуюся в ней, воспитывая сына среди людей, женщина хотела, чтобы в его сердце эта нежность жила и никогда не пропадала. Она так сильно любила своё дитя, что мысли о расставании с ним приносили ей лишь боль. Его появление заполнило все недостающие осколки в её душе, но их времени настал конец, словно закончился песок в часах, бросая к куче оставшиеся песчинки, приговаривая. Это было подобно казни.

***

Нил тяжело вздохнул, его руки до боли сжались в кулаки. Воспоминания о матери отдавали рябью в его душе, ему хотелось расплакаться и позвать её, ему хотелось, чтобы она снова погладила его по голове и сказала, как же долго она его ждала. Они пробыли вместе, казалось, так мало, что это был невообразимо короткий срок по сравнению с величиной всей её жизни. — Она наказала мне никогда и ни при каких обстоятельствах не отдавать книгу ни в чьи руки, — Нил видел, как замер Эндрю, пальцы которого вырисовывали узоры по золоту. — Но я плохо следую её правилам, — он печально улыбнулся, зная, что если бы мама была рядом, то непременно устроила бы ему взбучку. — Что будет, если испортить или уничтожить книгу? — голос Эндрю был хриплым, казалось, он боялся задать этот вопрос, всё ещё бережно прикасаясь к книге, очерчивая линии краёв. — Я умру. Эндрю поднял глаза на Нила, изучая его лицо бегающим взглядом. Он был в растерянности, Нил видел это, и на сердце будто что-то скрипело, как старая музыкальная шкатулка, едва заводящаяся с ключа. Ключа, который Нил самолично вложил в его руки. — И ты дал мне книгу, — грозно начал Эндрю. — Прекрасно зная, что, если бы я бросил её сейчас в огонь, ты бы умер. — Я доверяю тебе, — это не было утешением, это была правда, самая кристально чистая, самая настоящая, это всё, что было у ненастоящего мальчика. — Ты так глуп, — Эндрю качал головой, но книга всё ещё была на его коленях, и он придерживал её рукой, чтобы она не упала на пол. — В твоих руках моя жизнь, Эндрю, это моё признание тебе. Эндрю нахмурил брови, закусывая губу, его глаза бросались из одного угла комнаты в другую, он не мог собраться с мыслями. Это самые яркие эмоции, которые он показывал, не скрывая, и Нил был безмерно благодарен тому, что может это видеть. Что Эндрю позволяет видеть себя такого. — Я тебя ненавижу, — глаза Эндрю блестели от многообразия чувств, которые он испытывал. Нил вздохнул, а затем улыбнулся самой широкой улыбкой. Ох, как ему хотелось быть настоящим. Нил встал с кресла, осторожно подбираясь к Эндрю, готовый отступить, если только он качнёт головой в знак неодобрения. Нил присел на колени перед Эндрю и почти невесомо коснулся своими руками его ладоней, нежно сжав их. — Мама всегда шутила, что я потерянная нежность всего человечества. Будто она создала то, чего не хватало людям. Нил склонил голову, прижимая лоб к костяшкам пальцев Эндрю. Ему хотелось зарыться в его ладони и укутаться его объятьями. — В тебе так много чувств, Эндрю, — прошептал Нил. — Всех тех чувств, которые ты скрываешь, ты не хочешь показывать их всему миру. Он поднял голову, смотря на Эндрю, который опустил свой взгляд, его лицо ничего не выражало, оно было пустым листом, но при этом Эндрю ласково коснулся щеки Нила, проводя пальцами по скуле и заправляя прядь волос за ухо. — Позволь мне стать твоим миром, — едва слышно произнёс Нил. — Ты уже давно стал моим миром, Нил. Эндрю потянулся вперёд, бережно касаясь своими губами губ Нила, с осторожностью втягивая его в медленный поцелуй. Ладонью он скользнул к затылку парня, запуская его руки в свои волосы, и то склонялся ниже, то тянул к себе, желая стать ближе. Пурга постепенно останавливалась, оставляя после себя медленно падающий снег, который терялся в сугробах и надвигающейся ночной темноте. Скоро снежные тучи разойдутся, предоставляя шанс блестеть звёздам этой ночью. Чувства Эндрю, сгорающие годами в его сердце, желали нежности, которую он боялся испытать, боялся ощутить её и не иметь возможности защитить то, что ему было дорого. Он возвёл вокруг себя стены, а чувства запер так глубоко, что даже сам не мог найти дорогу к ним. Поэтому люди стали забывать о том, каково это чувствовать. — Останься, — шептал Эндрю, прерывая поцелуй, а затем снова вовлекая в новый, зацеловывая его губы и оставляя метки на шее. — Останься, — шептало в мольбе его сердце. Ведьма не могла оставить своего сына без шанса не бояться исчезнуть, без шанса на то, чтобы не быть сказкой, а стать настоящим. Её слова плотно врезались в память Нила, который мечтал однажды соединить свои собственные точки в линии. «Когда чувства найдут свой недостающий осколок в день пронзающих сердца стрел, сказка станет явью». — О чём это? — Нил указал на висящие на ниточках красные сердца с пронизывающей их стрелой. Он удобно сидел на коленях Эндрю, который утянул Нила, теперь прижимаясь к нему всем телом, что-то тихо напевая. — Сегодня день всех влюблённых, — фыркнул он, утыкаясь носом в изгиб шеи Нила. — Сердца, пронзённые стрелой, — прошептал Нил. — Кажется, я понял. Эндрю уложил подбородок на плечо Нила, заглядывая тому в глаза, в которых затихла вьюга, оставляя яркое небо. Нил раскрыл широко книгу и, затаив дыхание, наблюдал, как буквы медленно исчезали с листа, будто поднимались в воздух и растворялись в нём выскользнувшей искрой из горящей свечи. — Ты нашёл меня, — Нил улыбнулся такой искренней улыбкой, что у Эндрю защемило в груди. — Свою недостающую часть, ты нашёл меня. Он действительно нашёл его. Среди заметённых сугробов, так отчаянно уберегающего книгу со сказкой, на обложке которой был смутно похожий рыжий мальчик, смотрящий на луну. Он тоже глядел на ярко светящую луну, а глаза его в этот момент были льдами в океане. Они столкнулись лбами, пока оставшиеся буквы продолжали исполнять свой последний танец. Книга истлевала в руках Нила, золото превращалось в бабочек, порхающих вокруг них, подлетая к огню, а после растворяясь. Нити рассыпались тающими снежинками по полу, оставляя после себя лишь едва заметные капельки воды. Вскоре в его руках осталась лишь пустота. — Я навсегда останусь рядом с тобой, Эндрю. Они будто с самого сотворения мира были одним целым, но отделённая часть исчезла среди волн, оставив все чувства без трепетной нежности. Они веками искали друг друга, чтобы вновь воссоединиться. Нил и Эндрю, казалось, были тем самым единым целым, нежность и чувства. Вселённая нежность — драгоценность, которую оставила Нилу мама, а чувства Эндрю были так велики, что практически никто не мог его понять, и парню приходилось нести неподъёмный груз на своих плечах в одиночку, подобно тяжести небосвода. Каждый из них ощущал неполноценность собственной души. Но теперь они воссоединились и больше никогда не расстанутся. Они были продолжением друг друга. Они были одним словом. Любовь.