В белой комнате

      — Как… как вы смеете?!       Белая комната без окон, похожая на просторный мягкий гроб.       Белая кровать и белые стены.       — Я же… Сын Солнца! Я брат Императора! Освободите меня, сейчас же!       Белое кимоно мертвеца.       Белый искусственный свет с потолка, который не гаснет ни днём, ни ночью.       Сколько он тут?       Три часа, месяц, столетие?!       Феретто не знает.       Он не помнит даже, сколько раз приходил к нему закутанный в белое охранник, держа перед собою поднос с белым рисом в белой плошке да чашкой с белым молоком.       Не знает он и почему, зачем, за что.       Ему ведь… всего шестнадцать!       Это же… это ведь его обманули, похитили, держали в заложниках!       Заговорщики похитили его — а брат спас.       Спас, обнял пред всем народом в обновлённой столице, перед фотокамерами, перед новым флагом с солнцем Аматерасу, раскинувшим алые лучи по всему горизонту, смотрел ласково и вместе с тем страшно, а после велел… подумать над своими ошибками.       Здесь, в страшной белой комнате, куда бросают только самых отъявленных преступников, бунтовщиков, врагов государства!       Таких, как… как ОН.       Может, он… он в соседней камере?       Феретто замирает на белом полу, подавляя в себе жалкое, постыдное, недостойное желание кинуться зверем к белой мягкой стене, прижаться всем телом, услышать, позвать, надрывая и без того истёрзанные криком лёгкие.       Нет, не потому, что его воплей никто не услышит.       И не потому, что за каждым его движением наблюдают невидимые камеры.       Он… он…       Ему вновь становится больно.       Вновь ему хочется кричать от злости, горечи, обиды, кричать, вгрызаясь в собственные запястья и позорно срывая голос, но он лишь в отчаяньи обхватывает себя руками, подтянув колени к груди.       Пусть больно.       Пусть горько.       Пусть обидно.       Но он не опустится до того, чтобы униженно звать негодяя, предателя, изменника, того, кто… лишь притворялся, что тоже любит.       Того, кто обнимал, мечтая однажды задушить.       Феретто даже думать о нём более не станет! Слишком много чести!       Он решает так — но память коварна.       Проваливаясь уже в мучительный белый не-сон, Феретто против воли припоминает, что в самую первую их встречу, встречу маленьких детей — сам он тогда едва выучился ходить — было… было солнечно.