Снег и пепел

Холодно. Только горло обжигает углями чужих ладоней. Фантомные когти впиваются, раздирая до крови. Мастер греется с благодарностью. В кромешном, бесконечном, почти тошнотворном холоде он — раскаленный металл, манящий переливами алого. Металл, что медленно прокладывает себе дорогу, прожигает путь прямо через плоть. К сердцу. — Смотри на меня, — глаза слезятся. Слишком тяжело дышать, слишком. Но рука стискивает горло всё больше. Большой палец давит на челюсть. Сильно, властно. Губы открываются в попытке вдохнуть — не выходит. Их накрывает поцелуй. Рвано, калейдоскопом чужого хаоса. Так всегда с людьми, что приходят разрушать. Унижение смешано с удовольствием. Палящим кожу, на которую мурашками опускается ледяной снег. Когда он хватает за волосы, можно вдохнуть. Глубоко и резко — как тот поцелуй — прежде чем станет больно. Кольцо царапает затылок, железная пряжка ремня задевает переносицу. Собственная растрепанная обнажённость такая жалкая перед его опрятной одеждой. — А теперь буду смотреть я, — взгляд, наполненный чем-то удовлетворенно-горделивым. И вместе с тем умилённым. Ткань неприятная. Ткань грубая и натирающая. Но Мастер касается её носом, языком, губами, ведёт по линии шва и слишком взволнованно, слишком фанатично, слишком глупо трясётся, дрожит, стиснув ладони у самой своей груди. Чем ближе он, тем легче становится закрывать глаза. Что-то чёрное, что-то громадное руководит им, когда сжимает в кулаке волосы. Что-то плавит падающий с потолка снег, что-то наблюдает прямо из глубин ада. Что-то удовлетворяет собственный мрак. Дьявол обменивает грех на тепло. А Воланд… Мастер не знает, кто он. Уже не знает. Воланд был раньше только Воландом. Сейчас он что-то из мира за зеркалом. Из мира слегка приоткрытых дверей, шевелящихся занавесок и тухнущих внезапно свечей. Воланд пляшет тенями на обшарпанных стенах; Воланд улыбается из языков пламени; Воланд воет на запылённых чердаках. Воланд теряет себя всё больше с каждой новой страницей — или Мастер теряет его там. Смешивая чернила с кровью, он неясно пишет его портрет на деревянной доске над собственной кроватью. Сатана заимствует лицо Воланда. Или Воланд заимствует лицо сатаны. И всё же… на дне его глаз чистилище. Он не говорит, просто пальцем ведёт по чужим губам. Нажимает до боли, до собственной улыбки. Воланду не нужно говорить, когда он может смотреть вот так. Когда может одним только взглядом раздувать почти истлевшие угли. Быть у ног Воланда — всё равно что подписывать контракт с дьяволом. А, может, именно это он и сделал. Мастер знает только одно — кожа покрывается льдом там, где Воланд не касается руками. Снег падает и падает. А дышать снова невозможно, снова когти прорываются внутрь в самую глубину. Губы пылают, саднящие и уже кровавые, они так робко приоткрываются, так коротко просят о большем. И он получит, стоит только вцепиться в аорту. Когти находят бешеное, слишком громкое сердце. Когти скребут, пускают кровь. И наполняют: то ли ядом, то ли противоядием. Во всяком случае, от него в груди щемит так сильно, что по щекам бегут слёзы. — Вот молодец, — слишком просто для дьявола. Слишком просто и слишком банально. Мастер просил о большем — большее слишком рваное, слишком жгучее, слишком огромное. Что-то рвётся, когда раздвоенный язык скользит по зубам. А может, Мастер просто теряет рассудок. Может он просто слишком далеко зашёл на ту сторону зеркала. Так что уже и не вернуться. Ведь вокруг только бесконечная путаница собственных отражений. И в нём тоже. К его чернилам и крови примешивается собственный страх. Или просто мир для него потерял всякий смысл. Смешался с собственным коридором иллюзий и грязных наскальных узоров. Может быть. Может, Воланд мнится ему из полуночных силуэтов домашней мебели. Может, он приходит из-под кровати и из-за незапертой входной двери. Может, он только начерчен именем пару сотен раз в кипе бесценных бумажек. Но под ним тепло. Когда он утягивает наверх, когда прижимает собой, когда дышит пламенем, когда смотрит прямо в глаза. Когда понимаешь, что снег всегда был пеплом.