Saints but Sinners

playing: Oystein Sevag - White Wings       Считается, у монозиготных близнецов есть особая связь. Они выглядят как две капли воды, одинаковые внутри и снаружи, и словно бы читают мысли друг друга, болеют одновременно, делают схожие выборы, а их жизненные пути часто полны невероятных совпадений, даже если близнецы растут порознь, что подтверждается научными экспериментами и исследованиями. Это и не удивительно: отбросив всякую эзотерику, с точки зрения биологии близнецы – это генетические клоны друг друга. Уравнённые в наследственности и среде, пробыв девять месяцев в одной утробе, близнецы и дальше реализовывают своё развитие по схожим планам (подобно тому, как модели одной серии на производстве комплектуются одинаковыми инструкциями). А проведя и дальнешее детство бок о бок, вполне предсказуемо знать друг друга лучше всех в мире.       У дизиготных близнецов, иначе говоря, у двоен ситуация несколько иная. Они не выглядят как отражения друг друга, мамы не одевают их в одинаковые одёжки, и растут они как обычные сиблинги. Биологически они не идентичны, всего лишь одновременно зачатые братья и сёстры. Развивающиеся из разных яйцеклеток и сперматозоидов, они разные с момента зачатия. Отличаются внешностью, характерами и вкусами. Обычно, родство двойняшек не окутано завесой тайны и уникальности, а связь не так мистифицируется.       Братья МакМанусы относились ко второму случаю. Но что-то было в них, что отличало их от большинства, делало особенными. Между ними всегда была глубокая и таинственная связь, превыше братской. Они соединялись не только узами крови, но и религии, и порока. ***       Ирландия, 1 декабря 1972. Глубокой ночью в 3:56, матерящаяся и измученная долгими потугами Аннабель МакМанус родила своего первого сына, а через 12 минут за ним явился миру и второй младенец. Новорождённым дали имена Коннор и Мёрфи. Крепкий, громкий и розовощёкий Коннор заливался ночи напролёт, изводя мать и требуя непрестанных укачиваний. А щупленький и темноволосый малыш Мёрфи чаще лежал в колыбельке, внимательно рассматривая всё вокруг своими глазами-бусинками, иногда всё же капризно и визгливо хныкая, испугавшись внезапного шороха или крика брата. И радостно улыбался, когда над кроваткой склонялась мама – тёплая и мягкая женщина, пахнущая молоком.       Со временем Коннор стал спокойнее, дольше спал и меньше плакал, и к радости мамы, мог долго и тихо собирать кубики и пирамидки, не доставляя хлопот. Мёрфи же рос нежным, чувствительным и нуждающимся в ласке. Хвостиком ползал по дому за мамой или тихонько стоял подле неё на кухне, обхватив ручонками её полную ногу. Когда братья оказывались рядом, во время купания, кормления или сна, было особенно видно, какие они разные. Коннор был больше похож на маму – русый и большеглазый. А Мёрфи пошёл в папу – строгой бровью с изломом, серьёзными и хитрыми глазами. И оба, кажется, с большим любопытством смотрели друг на друга, будто знакомясь: "Ну, каков ты, братец?" ***       Когда дети уже вовсю научились ходить и бегать, Аннабель узнала, что Ной МакМанус был пойман и отправлен в тюрьму. Она приняла новость хладнокровно, не дрогнув лицом – она знала каким человеком был отец её сыновей. Они распрощались, когда стало известно о её беременности. Тогда, чтобы уберечь семью от опасности, Ной оставил некоторую сумму денег и исчез, залёг на дно. А Аннабель уехала из шумного криминального Нью-Йорка и вернулась на родину. Такое замужество закалило и без того твёрдый нрав Аннабель. Теперь она в одиночку растила двоих, посещала костёл каждое воскресенье и молилась за своих мальчиков, а ещё выпивала пинту эля за минуту и хранила в комоде револьвер – Аннабель была волевой и стойкой женщиной, и не разменивалась на сантименты.       Да и времени для сантиментов не оставалось совсем. Коннор и Мёрфи всё носились друг за другом, набивали шишки и лезли везде, куда могли дотянуться. Они не были трудными, просто их было двое. И они не были вредными, но как раз вошли в тот чудный возраст, когда дети испытывают и себя, и родителей на прочность. Коннор упрямился как баран, всему сопротивлялся и стремился всё сделать по-своему, а Мёрфи закатывал истерики по любому поводу, от усталости до неправильного цвета носка. Аннабель же была строга, иногда срывалась на крик, но в целом неплохо справлялась, и на самом деле души в сыновьях не чаяла. В тихие часы она выходила на крыльцо, закуривала сигарету, и думала, что всё-таки они были славные – её светлоглазые крошки. Когда она брала их с собой на службу, они никогда не плакали и не докучали. Они не обижали друг друга. И с каждым днём учились чему-нибудь новому, с удовольствием слушали сказки, хвалились построенными башенками и найденными камешками. Приносили в ладошках жуков и всякие цветики. А уж когда спали, то и вовсе были похожи на маленьких ангелов.       Разве что в свои три они пока так и не сказали внятного слова ни по-ирландски, ни-английски… ***       Мальчишкам пошёл пятый год, а они так и не заговорили. Они переглядывались, обменивались жестами и интонациями, лепетали о чём-то своём и даже родная мать не могла проникнуть в этот приватный мирок. Матушка волновалась и водила сыновей по местным эскулапам, а те лишь пожимали плечами. Тогда пришлось ехать в город, и там моложавый, но уже полностью седой доктор Уолш, понаблюдав за братьями, сообщил безобидный диагноз – криптофазия. Оказалось, Коннор и Мёрфи не спешили общаться с миром, потому что были слишком увлечены общением друг с другом на собственном языке. Врач сказал, что данное явление встречается у близнецов и это пока ещё нормально для их возраста. И уверил, что скоро всё само пройдёт.       И верно, в какой-то момент потребность в коммуникации с большим миром победила, и словно из прорвавшейся плотины на Аннабель обрушился поток расспросов обо всём и нестихающей детской болтовни. Братья спешно пополняли словарный запас и тут же его пускали в ход, тараторя без умолку.       А потом вдруг сами научились считать и читать. Рассудительный и находчивый Коннор полюбил книжки о приключениях и походах, а ранимый и впечатлительный Мёрфи – про природу и искусство. Читали они, конечно, медленно и с запинками, но азартно: соревнуясь друг с другом в скорости, а покончив с чтением, взахлёб пересказывали друг другу самые занятные факты. На пятилетие мальчики получили от дядюшки Сибила собственный экземпляр Библии, один на двоих. Читали её по очереди и вслух, тесно прижавшись друг к другу под лампой, аккуратно водя пальчиком на строчкам.       Они делили узкую комнатушку со скрипучими кроватями и одним столом в скромном доме. Но даже если бы не их стеснённый быт, и им вдруг достались раздельные спальни, как у мальчишек из добропорядочных обеспеченных семей, они всё равно спали бы рядом. Ведь они не знали, как иначе: не баловаться и в шутку драться, не стянуть утром одеяло, не строить из покрывал и подушек крепость, не бросаться друг в друга вещами и что-нибудь разбить, не получить от матери нагоняй и насупившись переглядываться из разных углов, чтобы в следующий момент же помириться и задумать новую шалость. Как не пугать друг друга старыми ирландскими сказками и легендами перед сном, чтобы потом с подозрением прислушиваться к тишине: не скребётся ли в дверь коварный фука, не подбирается ли к их кроватям кучка злонастроенных шифра (обязательно потом вспоминая, что Бог присматривает за ними и никаких фэйри не существует). Как не поделиться с братом ночным кошмаром, как не обнять его, когда от болезни плохо и знобит, если они привыкли делить пространство, игры и заботу на двоих.