друг в друге

      Джисону нужна забота.       Много. Много заботы. Не всегда, не так уж и часто, на самом деле, но, когда он устает и выматывается, забота — это единственное, что лечит его тело и душу. Это не про капризность и инфантилизм, а про помощь, которую он принимает таким образом.       «Пожалуйста, позаботься обо мне сегодня».       Джисон знает, что ему не надо даже говорить об этом, потому что Минхо всегда понимает его без слов. Он понимает по действиям, настроению, звукам дыхания — как угодно. Джисон восхищается и нарадоваться такой особенности не может: как ему повезло — встретить человека, которого не надо просить словами.       Словами может быть стыдно.       С Минхо — не стыдно.       Джисон ложится к нему в кровать — свет они уже выключили, и единственное освещение в комнате — это телефон Минхо, где он листает ленту в соцсети. Джисон ложится, поправляет на них одеяло, подныривает Минхо под руку и ухом находит то место, где бьется чужое сердце — его спокойный набат успокаивает после тяжелого долгого дня.       Минхо вообще успокаивает. Весь, целиком.       Джисон слушает его удары, чувствует тепло тела и закрывает глаза. Дышит медленно, думая о том, что нужно выспаться, и он наконец-то дома во всех смыслах этого слова, в месте, где он в безопасности, в защите, потому что его стены — его крепость, а рука Минхо, которой он безусловно и комфортно помогает Джисону прижаться ближе — это его оберег.       Темнота под глазами мягкая и уютная, постель — тоже уютная, но Джисон лежит и понимает, что день его еще не отпустил. Не отошел. Не выпил из него все соки и потихоньку подсасывает то, что не дососал на работе.       Джисону это не нравится.       Наверное, Джисону нужна помощь.       Джисону точно нужна помощь.       — Хо.       Минхо вопросительно мыкает и листает ленту. Джисон молчит, потому что знает, что говорить ему не нужно, потому что вот это «Хо» — оно всегда работает. Минхо всегда понимает. Достаточно только чуть-чуть подождать.       Ждать долго и правда не нужно.       Минхо дочитывает новость еще полминуты — Джисон дышит чуть глубже прежнего, потому что предвкушение подкручивает спираль, но он знает, что Минхо уделит ему все свое внимание, никогда в помощи не откажет, но нужно и ему дать его личное пространство. Это равноценно и правильно: Минхо любит Джисона и Джисон любит Минхо, а значит — они любят потребности друг друга.

И когда Минхо блокирует и откладывает телефон, Джисон счастливо выдыхает. Он здесь, с ним.       Он сможет о нем позаботиться.       Минхо целует ласково и почти невесомо — касается губами так, как пробуют самую вершинку взбитого крема, аккуратно и не торопясь. Джисон без намека на пререкание откидывается на спину, тянет руки и пальцами убирает нависшие пряди за уши — они щекочут Минхо лицо, и Джисон несколько раз — удовольствия ради, если честно — проводит пальцами за ушными раковинами, так же аккуратно, как его целуют.       В такие моменты Джисон до умиротворения счастлив.       Минхо целует его не торопясь, и Джисону совершенно не хочется ни ускорения, ни импульсивности. Ему нравится вот так, будто впереди у них — все время мира, будто времени и вовсе не существует, будто они вдвоем — над ним и над всем бренным миром, вышедшие в другую парадигму, где неважно ничего на свете.       Только он и его Минхо.       Его Минхо целует ему лицо, губами скользит по скуле, подбородку, мягкостью жмется к бровям и ресницам, вискам — рукой обводит Джисону ребра под домашней футболкой, и Джисону остается только принять эту нежность, выгнуться поудобнее, чтобы помочь его мужчине делать так, как им двоим нравится, как они любят друг друга.       Они любят. Каждым действием, взглядом и касанием.       Поцелуи спускаются на шею, и Джисон откидывает голову, чтобы Минхо нежил губами кадык. Джисон ерзает ногами непроизвольно — они неуправляемые и своевольные, нетерпеливые, хотят поскорее сграбастать себе то, что принадлежит им, но ни Минхо, ни сам Джисон не торопятся.       Им некуда торопиться. Они не марафонцы, чтобы пытаться переиграть секунды.       С закрытыми глазами Джисон чувствует все еще мягче и отчетливее. Касания не обжигают так, как обычно жгут кожу в порыве нетерпения, когда у тела есть цель, и ее надо достигнуть как можно скорее. Даже непослушные ноги соглашаются с ним — просто чуть разъезжаются, сгибаются в коленях и покорно ждут, не пытаясь опередить кого-то.       Даже ноги наслаждаются этой тягучестью, поцелуями на шее, ключицах и плечах.       Иногда Джисону кажется, что Минхо не может существовать в этой реальности. Может, он какой-то пришелец из другого мира, или плод его больной фантазии, или еще какие-то сказочные бредни, но Джисону до сих пор, спустя несколько лет иногда тяжело в это верится — что есть человек, чувствующий его настолько глубоко, настолько детально, что он с ним ловит идеально синхронную волну, настраивается на ту же самую частоту до десятых после запятой, потому что стоит Джисону подумать, что ему хочется растаять в этой кровати — и его растаивают.       Постель становится зефирным облаком, мягкой пухлой субстанцией, а Джисон в ней — подогретый зефир. Зефир, который медленно томят на маленьком огне, который с любовью поворачивают, чтобы не подгорел с одного бока, и Джисон поворачивается послушно, ведомый родными руками, и так же послушно поднимает таз, под который заботливо подкладывают подушку.       Все так правильно. Все так, как хочется Джисону.       Все так их.       Минхо целует ему щеку, и пусть он крупнее Джисона в габаритах — не намного, но все же — его вес ощущается приятным теплом, и Джисон готов лежать так под ним всю ночь, спать в этой приятно-притягивающей теплоте, потому что Минхо жмется к нему телом сверху, целует за ухом, носом тычется в загривок, мягкой ладонью ведет по бедру, оглаживая и любя.       Джисон так сильно чувствует, как его любят. Как о нем заботятся.       Теплые поцелуи по всей спине бегут мелкими нежными мурашками, ладони выводят круги по коже, и Джисону нужно только закрыть глаза, чтобы отпустить каждую мышцу тела, чтобы отдать себя на попечительство, в полное доверие и сохранность.       Никакой власти. Тут речь не про власть.       Минхо не владеет им как предметом. Перед ним — под ним — живой человек, его любовь, его сердце, и Джисон доверяет это сердце ему, все, целиком, вместе с душой и телом, вместе со всеми чувствами, трудным тяжелым днем, мыслями и жизнью.       Он поднимает таз выше, потому что пальцы немо тянут его в просьбе чуть приподняться, и Джисон упирается коленями в матрас, выдыхая и щекой прижимаясь к теплому стираному одеялу, на котором они лежали. Он не сжимает ткань пальцами, не ерзает, только ждет, и его целомудренно целуют в поясницу, потом в одну ягодицу, в другую, и в итоге — туда, куда тоже надо поцеловать.       Джисона целуют всего и везде — и это самое ценное, что он знал в этой жизни.       В обществе люди называют это «римминг» — оральные ласки ануса — но Джисон предпочитает называть это просто «лаской», потому что у того, что Минхо делает, нет ни термина, ни стереотипных названий. У этого нет определения, потому что Джисона не вылизывают, не засовывают язык ему в задницу.       Джисона любят. А это — только способ проявления этой любви.       Это забота.       У Джисона даже сексом это назвать язык не повернется. Потому что секс — это что-то определенное, процессное и конечное. Секс бывает разным: грубым, нежным, грязным, длинным, коротким, и они с Минхо часто занимаются сексом — всяким разным. Иногда импульсивным и громким, когда в ход идут грубости, странные для повседневной жизни фразочки и шлепки. Иногда секс может быть ленивым, когда оба просто делают то, что делают, растягивая удовольствие, но неизменно преследуя одну цель.       Но это — это не секс. Джисон готов за это душу на кон поставить.       В комнате тихо. Шуршит одеяло, дыхание иногда становится чуть более шумным и глубоким, редко Минхо сглатывает слюну или размазывает ее языком погуще — и все. Джисон даже не стонет — и это не значит, что ему плохо.       Это значит, что ему спокойно. Ему хорошо.       О нем заботятся.       О нем заботятся, оглаживая бедра, икры и спину. О нем заботятся, укладывая нежно обратно на подушку. О нем заботятся, нависая сверху и скользя внутрь плавно, медленно, ложась сверху всем весом, и это совсем не про подавление того, кто снизу, чтобы подчеркнуть разницу ролей. Это утверждение.       Все хорошо.       Я здесь.       Тут тебе будет спокойно.       И Джисону правда спокойно — принимать вес Минхо сверху, принимать его внутри себя и сжимать его ладонь в своей, переплетя пальцы. Ему спокойно дышать, закрыв глаза, и получать трепетные поцелуи в повернутое боком лицо. Ему спокойно улыбаться и учащенно дышать, когда толчки становятся чуть быстрее, но остаются при этом такими, что все его тело, каждая его клеточка нежится в мягкости безвременья.       Забота и любовь. Все, что существует в этой комнате.       Минхо отпускает его руку и просовывает ладонь Джисону под щеку — держит его лицо, целует висок и толкается глубже, немного сбиваясь дыханием. Джисон стонет от этого, и даже не столько от того, что угол проникновения становится приятным до дрожи в ногах, сколько от того, что Минхо закрывает его собой от всего мира, держит и бережет в своей руке, и будь Джисон настоящим сердцем — он бы бился в руках Минхо так же, как и в своем бы теле, потому что точно знает.       Руки Минхо — самое безопасное на свете хранилище.       Минхо толкается плавно, без спешки, и каждое движение — обещание любить. Да, может это наивно и глупо, потому что обещания любить — это самая большая в мире глупость, ведь любить можно в настоящем, о любви можно помнить, но обещать любить — это будущее, а будущее изменчиво и хитро, его не поймаешь, как настоящее, и не зафиксируешь, как прошлое.       Но Минхо толкается в него, скользит внутри членом по мягким разнеженным мышцам, пока Джисон ныряет носом ему в руку и целует теплую кожу — и они дают друг другу обещание если не любить в далеком загадочном будущем, то любить сейчас и здесь. И давать всю свою любовь столько, сколько будет возможно. Держать эту любовь столько, сколько хватит сил, доверия и уважения.       Минхо в него не кончает.       Минхо кончает себе в кулак, а потом помогает Джисону развернуться и заканчивает все несколькими поцелуями по дрожащему животу и головке, и забирает в себя все, что может, чтобы Джисону — уставшему и растаявшему — не пришлось вставать из теплой мягкой постели.       Минхо помогает ему укрыться. Поправляет сбитую подушку чистой рукой, уходит в ванную и возвращается, подныривая голым телом к другому голому телу, и они вдвоем — две голых теплых души под одним одеялом, в одних объятиях и одной любви.       В одной заботе на двоих.       Друг в друге.       И этот день совсем отпускает Джисона. Отпускает его в спокойный сон и новый день, где будет он, Минхо и их разделенная на двоих жизнь.