Прощение

      Обломки балок устрашающе свисают с потолка, грозясь с треском рухнуть в любую секунду. Раздробить череп своим весом, окончательно ломая Аластора на мелкие осколки.       По правую сторону хаотично мигают остатки неонового «В эфире», будто находясь в приступе бесконтрольной истерики. Состояние кажется легко ощутимым и знакомым, но из тела, в отличии от вывески, пока что не торчат железные прутья, поэтому приходится взять остатки самообладания в руки.       Рана, тянущаяся от груди к животу одной огромной пропастью, режет после каждого рваного вдоха. Аластор сжимает в ладони два конца сломанного посоха так сильно, что ещё немного, и разорвёт все сухожилия, раскрошит кости в труху.       Больше всего болит чувство собственного достоинства. Оно, годами раздуваясь, подобно злокачественной опухоли, уже давно нарывало, не умещаясь в теле. А сейчас лопнуло, как гнойник, разбрызгивая желчь на открытую рану. Никому кроме Аластора от этого не хуже.       Внутри щемятся уныние и бессилие. Тупая боль, пульсирующая в висках ещё сильнее от выдранных волос. По соседству — горькая обида. Такая, от которой только раненым зверем по загону и метаться, скалиться на стены и застревать рогами в клетке. От неё хочется непременно что-то сделать: сорваться с места, начать трансляцию, орать на весь Ад, что эта была не пустая жертвенность; а после пустить в эфир резню, какой грешники никогда не слыхали.       Сил сейчас едва хватает, чтобы вскарабкаться по развороченной лестнице, стараясь не уронить остатки посоха вниз. Спуск, а потом и ещё один подъём, Аластор не осилит. Злость крошится вместе с бетоном под когтями, вытекает с остатками энергии через рану. Он замахивается, от досады пинает носком ботинка один из массивных обломков, высотой практически по колено. Тот отлетает в стену и вся полуразрушенная конструкция вмиг приходит в движение, скрипит и шатается.       С потолка крошится штукатурка, благо, больше ничего не падает. Способность к регенерации сейчас слаба, как никогда прежде. Сам себя собрать по кусочкам Аластор не сможет.       Он медленно волочится к пульту управления, глядя на повылетавшие из своих пазов кнопки. Поднимает опрокинутое разодранное кресло и садится в него. Боль в спине унимается на пару мгновений только чтобы обнажить новые душевные терзания. Затянутые швы на краях улыбки горят, их хочется содрать, отказываясь от маски хотя бы в уединении. Если один раз пойти на попятную, то очень скоро это превратиться во что-то привычное, а при жизни Аластор был человеком азартным и зависимым от своих желаний.       Обломки посоха выпадают из расслабленной кисти. Он дал себе спуск всего на секунду, но сразу же после этого получил по вискам удар громких эхом от резкого касания, уже не более, чем палок, о землю.       Аластора передёргивает, тело сводит судорогой и он бьёт конечностями в воздух, в неопределённость, лишь бы выплеснуть излишки разрушающих его эмоций. Кресло, с раскиданной вокруг обивкой, будто истекая кровью, как и его владелец, тоже держалось до этого момента из последних сил. Снизу слышится громкий хруст и несколько слегка надломанных ножек складываются пополам, скидывая Аластора на пол.       Он бьётся головой о выступы бетона, цепляется рогом за арматуру, и тот ломается, подобно гнилому дереву. Кажется, что всё тело отключается от мира на миг, прежде чем парализовать нестерпимой болью. По полу растекается кровь, тёмная, с едва заметным отливом бордового. Даже на демоническую походит не сильно.       Перед глазами чёрная пелена. Аластор ненавидит все свои жизненные решения за последние полгода. Он погибнет жертвенно, в одиночестве, как герой. Нет ничего более отвратительного, чем прийти к тому, чего избегал так много лет. Его сгубили не дружеские узы, не желание защитить, а бескрайняя уверенность и слепое заблуждение, что простым выходцам из общей толпы грешников, — оверлордам, — можно состязаться в силе с высшими творениями.       Шаги рядом — иллюзия, шутка воспалённого мозга, надеющегося на спасение. Ему уже ничего не поможет, даже смерть. Вязкое чувство того, что он теперь жертвенник, распятый своими же добрыми делами, не отстанет даже в небытие. Дать бой Небесам — великое действо, не спектакль, как всё здесь, нет. Это импровизация, которая должна была вести либо в пучину поражения, либо к ангельской глотке, выдранной собственными зубами. Ничего из этого не случилось, он повис в неопределённости.       Аластор слеп своей гордыней, не видит перед носом ни носков белоснежных сапог, пачкающихся в его гнилой крови, ни протянутой руки, старающейся растормошить. Там, на периферии зрения, маячит собственная тень, упиваясь в злорадстве. Аластор даже не может различить: улыбается он или только зубастый силуэт у стены.       Внезапно всё пропадает. И немой смех, и обида, и бессилие. Вокруг — белость. Забытие, где нет ничего кроме умиротворения и подпитывающей силы. Такой чистой, что ещё немного, и порченная кровь Аластора станет чистой, как та, что сочилась из тел павших ангелов.       Он бы заснул так прямо сейчас, не обращая внимание на своё уязвимое тело, и так испещрённое следами битвы с ног до головы. Откинул бы память о всём самом болючем. Это становится таким неважным, второстепенным и далёким. Плевать, был Аластор героем или злодеем, другом или предателем. Теперь есть лишь сладкая нега, разливающаяся по сознанию.       Голос зовёт настойчиво, отдаваясь в своём эхе неизмеримыми беспокойством и жалостью. И плевать, что второе Аластор всегда ненавидел по отношению к себе. Сейчас это так нежно, что он хочет вспороть швы на своём рту и заулыбаться искренностью.       «Аластор», — за гранью сознания, за нерушимым барьером. Внезапно, по нему бегут трещины, стены надвигаются ближе, грозясь расплющить.       Он подрывается так же резко, как обрёл умиротворение. Не чувствует своего тела, натягивает улыбку с новой силой, практически разрывая себе скулы. Белые стены оказываются мягкими, они обхватывают со всех сторон, подобно самому пушистому одеялу, но Аластор знает, что так быть не должно. Он вырывается, плюёт на боль, выворачиваясь.       Перед ним сидит Люцифер. На коленях, измазав свой белоснежный наряд в тянущейся полузастывшей жиже, уже не подходящей даже на кровь. Крылья распахиваются всего на миг, видимо, чтобы Аластор не разодрал случайно. Снова прячут обоих в небольшом вакууме со стенками из мягких перьев.       Люцифер смотрит проницательно, так, будто, если захочет, может прочитать демона подобно открытой книге. Это пугает сильнее, чем героическая смерть. Аластор отползает назад, портя подолы своей одежды о мусор на полу и липкую кровь.       — Аластор.       Чужая властность просачивается сквозь голос. От неё хочется уйти, как от навязчивого касания, но эта мерзость уже поселилась под кожей, вынуждая подчиниться. Как было хорошо в белом небытие.       — Аластор, успокойся, — он пытается сделать вид, что распознаёт во фразе Люцифера приказ, но врать себе не удаётся долго. Он гордец, а не глупец. Он знал, что ангел, хоть и падший, но придёт за ним. Где-то глубоко в душе, но знал.       — Ваше Величество.       Произносит ровно, чтобы не опуститься в чужих глазах ещё ниже. Душу наполняет непонятное смирение, скапливающееся подвешенным к горлу камнем.       Его не рвут на куски за предательство, хотя должны бы были. Не грозят расправой, когда Аластору уже давно здесь не рады. Наоборот, тянут испачканные в крови ладони ближе. На пробу. Прямо как к дикому животному, которое можно спугнуть одним резким движением.       — Выглядишь плохо, — Люцифер бросает это беззлобно. Констатирует факт, явно собираясь демона на что-то уговорить. Тот продолжает отползать назад, буравя взглядом вытянутую руку. Так не хочется походить на боязливого зверя, но что-то рушится в нём с немым прощением со стороны павшего. — Позволь облегчить твою боль хотя бы на миг.       Аластора пробивает на приступ смеха, смешанный с непонятным истеричным придыханием. Ему не хочется разговаривать с Люцифером. Это непременно выльется во что-то личное и слишком откровенное, чтобы доверить вообще кому-либо. Есть ли у демона выбор? Либо крупица искупления, либо смерть.       — Уверен, что справишься с этим? — Аластор ходит по грани, чувствует незнакомое ощущение, которое подсказывает, что отвечать на такое предложение агрессией по меньшей мере грубо.       — Я попробую.       Люцифер тянет руку настойчивее. Чёрт бы побрал его ангельскую сущность, что так и норовит просочиться через грешную оболочку. Интересно, смог ли король Ада простить самого себя за падение, убийство святыни внутри? Должно быть, его кроит на части каждый день. Сил на злорадство больше нет, Аластор не может упиться чужими страданиями, чтобы заглушить свою боль.       — Хочешь, чтобы я стал на путь искупления?       Он говорит совсем тихо, настолько, что и так едва различимые помехи сходят на нет. Аластор не изменит своей сущности, не посмеет купиться на минутную доброту. Если бы ему нужно было прощение, он озаботился бы этим раньше.       Люцифер, словно чувствуя, как негативная энергия начинает ютиться в демоне, отступает. Прячет руку, отводя взгляд с каплей сожаления в сторону. Аластор понимает, что король сейчас уйдёт, оставляя его без купола из белых крыльев, за которыми маячит собственная зубастая тень; без сил и без той небольшой капли прощения, искрящейся на дне зрачков падшего.       Король Ада, поправляя перепачканные подолы своего одеяния, с высоко задранным подбородком, уже начинает подниматься с пола, когда Аластор дёргается ему на встречу.       Он сразу же оступается, начинает пятиться ещё сильнее, но когда крылья больше не закрывают демона со всех сторон, резь пронизывает тело. Накатывает иррациональный страх, будто сейчас кто-то выпрыгнет из-за угла и разорвёт на части.       И всё же Люциферу хватает даже этого едва заметного движения, чтобы вмиг преодолеть расстояние между ними, останавливаясь в слишком интимной близости. Аластор чувствует, как его душа обнажается перед падшим, открывая все свои потаённые грани.       — Я не буду рассказывать, как тебе жить, — Люцифер протягивает руку ладонью вверх, призывая довериться ему. Демон смотрит сначала на грязную перчатку, после оглядывается, инстинктивно стараясь спрятаться в убежище из крыльев ещё глубже. — Просто, если ты захочешь стать на путь истинный, я буду вести тебя под руку по этой тернистой лестнице. Как ангел-хранитель.       Аластор обхватывает лицо ладонями, когти вычерчивают круги у завязок, подшивающих рот. Он теребит изумрудные нити, натягивая их. В вопросе отчётливо слышится недоверие.       — С чего мне выпала такая честь?       — Тебе? Ты же грешник, — Аластор непонятливо хлопает глазами, уже давно поддающийся своей минутной слабости и укромно прячущемуся желанию быть прощённым. — Я ангел-хранитель для всех грешников, которые захотят изменить себя и искупиться, оставляя прошлое. Так что ты скажешь на это?       В коконе из перьев вся боль утихает, ей на смену приходит смирение и едва различимое безразличие ко всем благам безграничной свободы и власти. Люцифер точно его одурманил, не может быть такого, что эти желания, — удел слабаков, — всегда жили внутри.       Аластор, кажется, лишь сейчас замечает, как недалеко от падшего он находится. Насколько открылся и как сильно теперь готов молить хотя бы о крохотной капле прощения.       Люцифер смотрит насквозь, понимает каждую эмоцию и читает демона моментально. Короля Ада не просят, он сам закрывает глаза, не убирая протянутой ладони.       В улыбке Аластора — бесконечно концентрированное напряжение, рвущее своими швами плоть. Где-то в этом мире должен быть покой. Уголок, куда можно забиться, уединиться с умиротворением и пощадить себя за всё совершённое.       Нити с громким треском рвутся, их ошмётки летят в стороны. Потом Аластор вновь будет кропотливо зашивать себе рот, но если ему разрешается искупаться в объятиях праведности, то разве он не падкий на соблазн грешник?       Их ладони скрепляются в прочный замок, ещё немного, и демон сломает падшему кисть. Он прячется в чужих руках, в трёх парах белоснежных крыльев, тычется носом в грудь и шею, в поисках приюта от бесконечной вины и боли.       Яркая улыбка на его губах тухнет.       Рана затягивается, больше не извергая тёмно-красную желчь; сломанный рог обрастает новым слоем чёрной эмали. Разодранные уголки рта заживают. И пусть их будет намного сложнее проколоть вновь, это сейчас не важно.       — Ты всё ещё отвратителен, Аластор. Всё ещё предатель и я должен лично тебя ненавидеть за то, что ты подверг опасности мою семью, просто сбежав, — демон не поднимает головы, не может показаться без привычной лицу маски. Не переносит себя и свою слабость. Хочет разодрать чужую глотку, лишь бы никто во всём мире, даже король Ада, не знал его главный секрет. — Но я ненавижу тебя не поэтому.       — А почему? — Шепчет Аластор, сильнее обхватывая чужую спину и прижимаясь ближе к Люциферу.       — Потому что для тебя я хочу быть не просто ангелом-хранителем. Я хочу остаться с тобой на Небесах, когда ты пройдёшь свой путь.       — Хватит.       — До этого я влюблялся в чей-то несокрушимый дух так сильно лишь однажды.       — Я жалок.       — Пока что.       Падший цепляет за подбородок Аластора, но он сопротивляется, не показывая лица. Люцифер не меняется во взгляде: всё то же холодное пламя.       — Ты не знаешь, что прячется у тебя внутри, — он ведёт пальцами по груди демона, останавливаясь свободной ладонью там, где у людей бьётся сердце. — Я ненавижу, терпеть не могу твой страх перед самим собой. Убей его.       Аластор всем телом падает на пол, когда от короля Ада остаётся лишь белая дымка. Он прячет изуродованное отсутствием улыбки лицо в изгибе локтей. Стоит на коленях и в бреду шепчет что-то о прощении.       Рана полностью затянулась, оставляя после себя белоснежное перо рубца. Совсем как ангельское. А в руках вновь игла с изумрудной нитью. В этот раз швы не такие тугие.