The Other Side

Мужчина, сидящий за большим дубовым столом, задумчиво шелестел бумагами. Вдруг он, не отрывая глаз от листа, будто невзначай произнес: — До меня дошел слух, что легендарный Серебряный Волк, о котором ничего не было слышно уже пару лет, снова сверкнул в криминальной Йокогаме. Теперь в рядах Портовой мафии. Его собеседник, до того молчаливо оглядывавший помещение, положил руку на рукоять катаны и невесело усмехнулся. — И вы поверили в эту чушь, босс? Казалось, что все это началось так давно. А по сути ведь — и двух недель не прошло с их первого разговора. Фукудзава и представить не мог тогда, что все настолько быстро скатится в бездну. С другой стороны, иного исхода он, умудренный опытом одного из самых сложных решений в жизни, не видел. Да и что еще он мог видеть в пурпуре чужих глаз, кроме рек крови? Пожалуй, только свое отражение. «Если не хотел быть убежденным — ушел бы сразу». Этим Мори подытожил череду из оборванных на полуслове споров, которые слишком быстро из плоскости теоретической и философской перешли в практическую. Фукудзава сам по чистой случайности запустил эту цепочку падающих костей домино. Ему стало по-человечески интересно, что Огай планирует делать дальше. То, что их пути разойдутся, было очевидно настолько же, насколько то, что они не могут вечно заниматься грязной работой Нацумэ-сенсея. По крайней мере для Фукудзавы. По крайней мере две недели назад. По крайней мере до того, как Мори, оторвавшись от заполнения карт пациентов, будто невзначай предложил ему вступить в ряды Портовой Мафии. — Это превосходная возможность блюсти спокойствие в городе. Это то, чего ты хотел, ведь так? И своих пресловутых идеалов можешь придерживаться. — Человек строгих моральных принципов в мафии? — Фукудзава недобро смеётся, — Ты ещё скажи «мафиози, который не убивает». — У нас и такой есть, — спокойно пожал плечами Мори. Стоит только ему открыть рот, чтобы возразить, как Огай перебивает своего телохранителя, крутанувшись на протертом кресле. — Да брось ты! Знаешь, ведь максимальное спокойствие достигается максимальным контролем — вся власть в одних руках. — Твоих? Мори улыбается. — Может быть. А может и в наших. Брехня всё это. Фукудзава прекрасно знает, что Мори — жуткий собственник, не из тех, кто любит делиться. Вот и телохранителем своим он с Йокогамой тоже не поделится. Мысль о том, что Мори хочет держать его рядом с собой, странно грела. Такое тепло даёт грелка, которую прижали к открытой коже слишком сильно: ожогом там и не пахнет, но скребущая боль ощутимо закрадывается позади всеобъемлющего жара. Похоже, Фукудзава не прочь погибнуть, объятый пламенем и держа в руках опустошенный баллон керосина. — Сила, подобная твоей, не должна держаться взаперти. В какой-то момент она сожрёт тебя изнутри, ты не думал? — предположил Огай спустя пару дней скучающим тоном. У бывшего наемника не хватило сил даже раздраженно закатить глаза. Юкичи лишь с глухим ударом откинулся на одну из пыльных стен подворотни. Они только что закончили очередную зачистку и он не видел ровным счетом никаких причин начинать этот разговор снова. Мотивы Мори всегда оставались для него в непроглядной темноте; он определенно знал и видел больше, головокружительно больше, чем кто-либо из людей, знавших этого врача, но это ни в коем случае не означало, что он понимал все. Фукудзава хотел бы списать это на усталость, но фраза Огая никак не шла у него из головы: мысли клубились, как сигаретный дым, и даже не думали рассеиваться перед каленым железом логики. Каждое слово отдавало набатом в ушах вместе с шумом бегущей по венам крови. Он лишь коротко повернулся, надеясь избавиться от наваждения, и тут же столкнулся с изучающим взглядом амарантовых глаз. Этот змей даже не скрывал, что с нетерпением ожидал эффекта своей провокации вместо того, чтобы оттирать скальпели от крови полами врачебного халата. Холодок испуга пробежал по спине прежде бесстрашного воина. Ощущение нахождения под линзой микроскопа не ушло из-под кожи даже спустя полчаса. Ясно было только одно: Мори уже заметил в нем что-то, чего он сам пока разглядеть не смог, и со страстью ученого собирался развивать свою новую гипотезу. Вновь встретиться с этой заразой, гордо обернутой в блестящую упаковку предложения завоевать теневую сторону города вместе, Юкичи предстояло в баре. Невзрачное на вид заведение в далеко не самом лучшем районе, зато без лишних ушей, шума и кусачих цен. Их любимое. Глаза, являвшиеся ему в самых худших снах и в лучших кошмарах, расслабленно глядели из-за тумблера с виски. — Позволь своим демонам сломать тебе хребет, — заговорщицки прошептал Огай, — Или можешь остаться на своём. Тогда я сделаю это сам. Врач напротив него спокоен, как удав. Фукудзаву почти оскорбляет то, насколько он уверен в своем успехе. Непринужденный джаз, который, как и всегда, с поскрипыванием льется из старого граммофона, совершенно не достигает слуха сидящих в дальнем углу. Виной тому вовсе не разваливающийся аппарат: каждое слово другого для них сейчас — как шаг по минному полю. Абсолютная концентрация, но задачи у них предельно разные. Огай чувствует себя гроссмейстером в решающем эндшпиле своей карьеры, и видит перед собой только выигрыш. Юкичи же, с точность до наоборот, ощущает себя гладиатором на арене где-то в Древнем Риме. Единственной наградой за эту изощренную пытку для него будет сохраненная жизнь. Он не уверен, готов ли за нее побороться. Мори видел блеск его глаз после особенно кровавой миссии слишком много раз, чтобы сомневаться. И сердце Огая усиленно билось о грудную клетку вовсе не от тревоги за итог разговора. — Это ты меня сейчас запугать пытаешься? — Отнюдь. Если ты действительно такой, каким пытаешься показаться, то мои угрозы тебе не помеха. Но если начинаешь сомневаться — ты уже пропал, сам знаешь, — разводит руками Огай, одновременно извиняясь и приглашая. Очевидно, что ни один из жестов не был искренним. Фукудзава — затупившийся от количества отобранных жизней клинок. Он упорно отказывается выполнять свое предназначение и подчиняться своей природе. Если так пойдёт и дальше, то он сможет только бездвижно покоиться на подставке, являя собой пережиток того, что никогда не существовало. Его честь — тень, а имя потонуло в забытье. Вновь обрести признание он сможет лишь если сверкнет смертоносной остротой из-за плеча босса Портовой Мафии. Мори — заточка, сделанная по прихоти обстоятельств из чего-то неподходящего. Он, как врач, по аксиоме должен быть полезным, а не опасным, но судьбу не выбирают. Теперь же он творит зверства, не слыханные для такого простого на вид, — но только на вид, — человека во имя своей цели. Самопровозглашенный линчеватель, Огай сделал себя сам: точил все слабости, пока не начали кровоточить ладони. Вот и тупой клинок по имени Фукудзава Юкичи он тоже планирует наточить и пустить в мясорубку Йокогамского подполья. Фукудзава задумчиво опускает взгляд на давно пустую пиалу от сакэ, будто ища в ней осуждения и отвращения к нему за то, что он просто допускает мысль о том, чтобы проследовать прямиком в ад за ним. Пиала осталась безразлична и даже не подумала прочитать ему лекцию о нездоровых привязанностях. Зря. Юкичи очень на нее рассчитывал. Когда он выныривает из пучины своей смертельной путаницы, Огая напротив него не оказывается. Их счет оплачен, а струйка холодного ночного воздуха, просочившаяся из открытой двери, буквально на миг касается его лица и растворяется в тепле помещения и алкогольных паров. Ее, как и врача с такими же ледяными руками, и след простыл. На обратной стороне чека он обнаруживает лаконичное «Неделя», нацарапанное тем самым почерком, который он только недавно научился разбирать. Мори же, впервые за много месяцев направлявшийся по темноте в клинику в одиночестве, был вынужден столкнуться со своей личной дилеммой лицом к лицу. Щелчок зажигалки у сигареты — будто выстрел, обозначающий начало гонки спутанных мыслей. Для него не представляло большой сложности убедить Фукудзаву в том, что ему нужна Мафия. Это как покорить новый пик для опытного альпиниста — и дух местами захватывает, и камни из-под ног периодически улетают в бездну, но ничего невозможного. Самой главной преградой оказалось на полпути убедить себя в рациональности своих действий. Огай привык полагаться на расчет и логику, но телохранитель в его уравнения упрямо не вписывался. Обойтись без помощи напарника и занять место главы Портовой Мафии он сможет, и Юкичи едва ли станет мешать. К тому же, мафиози из Фукудзавы почти что никудышный. Конечно, во владении различным холодным оружием ему нет равных, но пистолета он даже в руках не держал! Каты против пуль еще не придумали, насколько Мори было известно. Превосходным стратегическим умом Фукудзава тоже не блистал, хотя вовсе не был безмозглым чурбаном. И это, к раздражению, минус — такого не кинешь в огонь ради спасения собственной шкуры. А в чем еще суть телохранителя для босса мафии, как не в купленном альтруизме? Выходя в тот вечер из бара, Мори окончательно признал и принял свое единственное поражение в этой партии. Фукудзава не нужен Портовой Мафии. Фукудзава нужен ему. На шестой день радиотишины Огай наконец получает долгожданный звонок. Только почему-то с незнакомого номера. Первые четыре цифры подсказывают — городская телефонная будка. Такое клише, что он даже улыбается, снимая трубку. — Я согласен, — чуть дрогнув заявляет голос на другом конце провода, — При одном условии. Ты бросишь курить. Мори разбирает на хриплый смех. — Ты серьезно? Всю свою жизнь за такую безделицу? — Можешь считать, что да. Конечно же это не так, оба это понимают. Фукудзаве просто нужно не чувствовать себя побежденным всухую в этой борьбе со своей тёмной стороной — и с Мори. Это уже практически синонимы. — Тогда увидимся в понедельник. И потеряй свой шарф, ради бога, — с колкой ремаркой Огай нажимает кнопку отключения, слишком долго задерживая на ней указательный палец. Следующим движением он тянется к карману белого, — уже почти серого, — халата и, выудив оттуда пачку сигарет, отправляет её в полет по всему кабинету, прямиком в мусорку. Мори — совершенно бесчестный человек, если ему это выгодно, а нарушать первое и, вероятно, последнее обещание, данное Фукудзаве, ему вовсе не на пользу. «Как и курение» — подсказывает учебник по патанатомии, однако что ему известно? Ему не нужно объяснять Фукудзаве, где или почему они встретятся в понедельник. Пожалуй, это единственное очевидное для стороннего наблюдателя преимущество Юкичи перед любым амбалом с чеком на кругленькую сумму в кармане — он понимает Мори без слов, а сам врач так же хорошо понимает его в ответ. Никакой магии в этом нет, и никакую теорию о сплавленных небесами душах это тоже не поддерживает. Просто это требовалось им, чтобы выжить; приспособленчество, новый виток их общей маленькой эволюции, и ничего более. Стоит ему только опустить голову на сложенные на захламленном картами пациентов столе руки, как дверь кабинета надрывно скрипит. Похоже, Дазай снова пришел искать быстрое избавление от обременяющей его жизни. Фукудзава впервые увидел этого мальчишку через неделю, когда Мори под предлогом врачебного визита навещал Босса Мафии, прихватив с собой юного Осаму в качестве свидетеля. Мальчик, не так давно проследовавший за Мори в комнату за дубовой дверью, выглядел скорее уставшим, чем напуганным, хотя последнее в его чуть закостенелых движениях Юкичи удается разглядеть. Будто тонущий в собственных бинтах, Осаму лишь искоса глянул на Фукудзаву и будто бы не придал его существованию никакого значения. Насколько Фукудзава мог понять, стоя по другую сторону двери, из врачебного в этом посещении будет только освидетельствование смерти. Без какого-либо интереса окинув взглядом вырубленных им же самим охранников, он прислушался: Фукудзава различил и хриплый голос старика, и ровный тембр Огая. Ему даже показалось, что он слышал свист скальпеля в воздухе, но это наверняка игра воображения, которое начинало заметно лихорадить, стоило Мори оказаться в поле зрения Фукудзавы. Он повел плечами, пытаясь свыкнуться с неудобством новой для него одежды — хакама сменились классическим костюмом с темным хаори поверх пиджака. Купив это на свой последний чек от правительства, полученный больше полугода назад, Фукудзава задумывал костюм как символ статуса и серьезных намерений. Сейчас же ему хотелось лишь посмеяться над собой — на кого он хотел производить впечатление? На тех головорезов, которыми кишит эта пародия на организацию? Мори уже знал и видел все, что ему было нужно. А Осаму… он лишь ребенок, по злой случайности угодивший в когти Мафии. Задумавшийся о Дазае Фукудзава почти что вздрогнул, когда дверь по левую руку от него неожиданно открылась, выпуская виновника его мыслей и Огая в коридор. — Босс скончался от болезни, — заявил Мори слишком спокойным тоном, не удосужившись даже убрать скальпель в карман. Его глаза диковато блеснули, разглядеть это не мешало даже позднее время суток. Фукудзава ничего не ответил — не было нужды. Теперь он — один из тех немногих, кто присоединился к Мафии в более чем сознательном возрасте. Сложно сказать, что поначалу он был в восторге от пребывания молчаливой тенью за спиной новоиспеченного главы. Первое время ему приходилось вечно быть начеку, но при этом не подавать виду, что он, как и Огай, будто нутром чует недовольство в рядах Мафии, готовое от одной искры обернуться мятежом. Изнурительная работа — сохранять идеальную концентрацию, не позволяя себе впадать в крайности медитации или самоанализа — ипостаси, знакомые Фукудзаве как внутренняя сторона его собственной ладони. То, что в исполнительном комитете его невзлюбили, Фукудзава понял сразу. Видимо, не заметить, что босс иначе к нему относится, мог только слепой; не заговорить об этом — только немой, а не услышать слушок-другой — только глухой. По очевидным причинам, в Мафии таких было количество, на скорости света стремящееся к нулю. Фукудзава чувствовал на себе и усмешку Коё, кокетливо прикрытую веером, и внимательный взгляд Хироцу, и недоверчивый прищур Верлена, будто он решил потягаться за титул «Короля Убийц», и презрение Эйса, которое он источал чуть ли не всем своим существом. Позже Фукудзава начал замечать все хитросплетения паучьих сетей, на которых держится Мафия, и с каким умением их распутывал и приводил в порядок Мори Огай. Четкий иерархический строй, коленопреклонство, клятвы верности Портовой Мафии — все это Фукудзава наблюдал со своего места с подчеркнутым безразличием. Постепенно безразличие разложилось на более простые составляющие, и при виде подобных зрелищ грудь телохранителя затапливало чувство превосходства. От него таких глупостей никогда не требовалось. Огай относился к нему, как к равному — и это подкупало. У Юкичи никогда не было равных: пятеро из Императорских Клинков даже не знали друг друга в лицо, а после них в жизни Фукудзавы остались только заказчики и цели. Первые не хотели, вторые же банально не могли становиться с ним на одну ступень пищевой цепочки. А потом появился Мори Огай, и выяснилось, что существует совершенно параллельная система координат, в которой можно прогрызть себе путь наверх, — если только у преисподней есть понятия верха и низа, — низринув вышестоящих. Фукудзава со скучающим видом занимал одно из кресел за столом совещаний исполнителей, — в зале кроме него был только Дазай, тоже очевидно страдающий от безделья, — что почти со стопроцентной вероятностью стало бы роковой ошибкой пару месяцев назад, но почти нисколько не угрожало ему сейчас. Времена, когда телохранителю приходилось безостановочно следовать за Мори тихой, но смертоносной тенью, прошли быстрее, чем ожидалось. Фукудазва был этому даже рад — состояние, когда каждый мускул кажется напряженным, а уставшее сознание продолжает работать без передышки и искать угрозу в любом шорохе, не пошло на пользу его здоровью. Верхушка Мафии научилась терпеть его и сопутствовавшее ему несоблюдение субординации, а кто пониже даже сообразили в себе некоторое уважение к нему. Теперь же он мог позволить себе, ожидая возвращения босса с переговоров, слегка развалиться в крупном кресле с высокой спинкой, расфокусировав взгляд в какой-то угол. Что же до юноши, которого Мори за глаза называл своим преемником и своей смертью, то он в некоторой степени оттаял к Юкичи. Скорее в попытке позлить босса очевидным фаворитизмом, но Фукудзаву это мало волновало. Люди, преследовавшие только свои цели, не заботясь о прочих, давно перестали его удивлять. — Слышали, как о вас говорят? — со знанием дела спросил Осаму, стряхивая пыль тишины с пространства. Увидев, что Фукудзава смотрит на него, а вовсе не спит, юноша закончил фразу: — «Цепной пёс босса». — А они тогда кто? Пудели на верёвочках? — без тени улыбки ответил тогда Фукудзава. — Умеете же вы пошутить, дядь, — прыснул Дазай. Самый молодой исполнитель Портовой Мафии чуть ли не показывался от смеха, а Фукудзава только задумчиво свел брови. То, как легко всплывали искренние эмоции на лице Осаму, выдавало в нем ребенка. Он жил в вечной попытке защититься от того, что окружало его со всех сторон, находилось в высокой концентрации в каждом его вдохе, во всей его пище, в каждом слове, сказанном людьми вокруг. Эта борьба, на удивление, и делала его уязвимым — выматывающая, бесконечная гонка, и маска безразличия слетает тут же, если ему не угрожают, а отчаянные попытки противостоять течению выражались лишь в плевках ядом в сторону Мори. Фукудзаву от подобной уязвимости научили отказываться уже давно: проживать все происходящее вокруг настолько полно, насколько можешь, пока все не потеряет смысл. А дальше — двигаться, как ни в чем не бывало. Обратной стороной этой медали было то, что к своим тридцати двум годам Юкичи, похоже, почти разучился жить без тьмы и опасностей. Даже тот короткий период, когда он надеялся выползти из этого болота, прихватив с собой юного детектива Рампо, казался ему неуютным. Сейчас это все было в прошлом: в тот день, когда Фукудзава решил присоединиться к Мафии, он вернулся в совершенно пустую квартиру без единого признака когда-то побывавшего там гениального парнишки. Постарался ли учитель Нацумэ, или очередная сошка какой-то секты добралась до Эдогавы первой — Фукудазве было плевать. Ни одной секунды своей жизни он не имел права обещать этому ребенку лучшую жизнь. Поэтому мучать себя касательно его будущего Юкичи не мог — хотел бы, но не мог. Вероятно, он скоро забудет это имя. Его заберут сотни книг, деревянные панели на стенах кабинета на последнем этаже небоскреба, к которым он рутинно прижимается спиной, ладони в сатиновых перчатках, скользящие по его шее, и усталые глаза напротив, лишь немного ниже его собственных. — Научу тебя стрелять, — протянул Мори, медленно проводя пальцами по челюсти Фукудзавы, — и будешь у нас работник месяца. — Не стоит. Пули обесценивают жизнь. — Конечно, как же я мог забыть, мы же тут все так печемся о ценности жизни и правах человека, — закатил глаза Огай, — И не пререкайся. Я рассказывал тебе о самураях? Конечно, рассказывал. Мораль кровавой, но не раз цинично рассказанной Огаем истории: тот, кто на поле боя не сумеет приспособиться, умрет. А их жизнь, в своей сущности, представляла собой одно огромное поле боя. И Фукудзава, как достойный подчиненный, не стал пререкаться. На руку боссу играло еще и то, что Мафия обладала своим собственным стрельбищем. Учить его Мори, как и всех прочих, решил на своем примере. Идеально прямая спина, рука, ничуть не дрожащая под весом оружия, пальцы, как влитые лежащие на пистолете — в этот момент Фукудзава очень ясно увидел в нем бывшего военного. «Бывших военных не бывает, — подумал Юкичи, — Как и бывших наемников» — Почему именно «Макаров»? Мне всегда казалось, что тебе больше по душе европейское оружие. — Не думал, что ты заметишь, — ответил Мори тоном человека, получившего комплимент новой прическе, растянув губы в улыбке, — Предпочитаю не выделяться среди подчиненных оружием, избавляет от вагона проблем. Не размениваясь больше на разговоры, Огай развернулся лицом к мишеням и сделал три выстрела, похожих на раскаты грома в тишине стрелковой галереи. Две пули попали во внутренний круг бумажной цели, а один чуть уклонился вправо, порвав бумагу наискось. Мори недовольно цыкнул на свою оплошность и положил пистолет на стол, отделявший их от линии огня. — С людьми проще. Жизненно-важные точки обычно крупнее этой, — он раздраженно прожестикулировал в общем направлении мишени, — окружности. Теперь твоя очередь. Фукудзава взял пистолет в руку, примериваясь к его весу. Оружие такого размера не могло показаться тяжелым человеку, который спокойно управлялся с разного рода мечами, от нодати до танто, и копьем в придачу. Он попытался по памяти скопировать Мори, но пальцы наотрез отказывались ложиться на холодный металл так же уверенно, как на вязь рукояти катаны, а собственные руки казались неуклюжими и длинными. Огай твердо поменял положение рук Юкичи, заставил выпрямить локоть и положить левую ладонь так, чтобы она поддерживала правую. Указательный палец правой руки же лег вдоль дула, чтобы легко дотягиваться до курка. Пальцы, обычно спрятанные под тканью перчаток, направляли буквально все, до чего могли дотронуться, а отрывистыми фразами Мори улучшал остальные детали стойки. Оставив Фукудзаву привыкать к новому для него положению, Огай ушел менять мишень. Конечно, в нормальном месте никто и никогда не вышел бы в огневую зону, если в пределах дальности находился хоть один заряженным пистолет, но стрельбище в подвалах Мафии назвать нормальным было сложно. — Патроны холостые? — поинтересовался Фукудзава. Мори, стоявший к нему спиной и снимавший бумажную цель с крючка, полностью развернулся к Юкичи. — Стреляй и проверь, — слабо улыбнулся босс Портовой Мафии. Иной мог бы даже подумать, что он не шутит. Фукудзаве понадобилось много недель, чтобы в совершенстве овладеть стрельбой — отчасти потому, что Огай чаще бывал занят, чем свободен, а поручать обучение своего телохранителя кому-то еще наотрез отказывался. Учителем Мори был требовательным: если он знал, что физически возможно сделать качественно, то ничего другого и видеть не хотел. Фукудзава соврал бы, если бы сказал, что такой подход не помог ему. Во время конфликта Драконьей Головы дел у Мафии стало настолько невпроворот, что Мори предложил Фукудзаве в качестве разового жеста доброй воли отправиться на зачистку в составе Черных Ящериц под руководством Хироцу. Предложение было высказано из-за рук в перчатках, почти полностью закрывавших усталое и осунувшееся лицо Огая, и оттого воспринималось как приказ больше чем когда-либо. Зачистка пришлась Фукудзаве по вкусу. Азарт первого за долгие месяцы полевого задания и адреналин, принесенный тем, что мафиози далеко не всегда имели преимущество над противником, кипятили кровь до температур, при которых ей было впору испариться. Уже после того, как Дазай и Чуя устроили тот жуткий погром в самом центре Йокогамы, разрушив вместе с целым зданием вражескую организацию, Юкичи стал чаще учавствовать в небольших миссиях. Ему было больше по нутру биться в одиночку, — Огай рядом с ним, по понятным причинам, не появлялся, — даже если враг был не один. Работа в группе по аналогу Черных Ящериц, слаженной между собой, но совершенно не привыкшей к Фукудзаве, казалась ему слишком сумбурной. Как в тот раз, когда он чуть не схлопотал пулю в легкое. Выстрел, шальная пуля, вероятно даже не предназначавшийся для него, прошел по касательной. Ранение доставило больше идиотских хлопот, чем фактического ущерба, и в очередной раз, будто окунув телохранителя головой в ушат ледяной воды, напомнило, что он уже очень давно не существует в системе «Фукудзава и Мори против всего мира», а работает на огромную организацию, главой которой является его бывший напарник. Конечно, в Портовой Мафии были штатные врачи. Профессиональные, видавшие всякое и умевшие держать рот на замке. Только вот их имена и лица смешивались в нечеткую кашу в голове, каждый их вопрос, заданный ровным тоном, раздражал до неприличия, а в ответ на оборот повязки вокруг торса Фукудзава напрягался так сильно, будто его резали на живое. Юкичи сам с себя удивлялся — неужели ему не хватало того, что было в подпольной клинике: второсортных инструментов, потому что другие позволить себе не представлялось возможным, едких шуточек Огая, прерывающих его обычную трескотню, слишком сильно прижатого к открытой ране куска марли с йодом в отместку за колкий комментарий и всего того вопиющего непрофессионализма, который Мори позволял себе в его присутствии. «Если Огай мог позволить себе быть малокомпетентным врачом со мной, то и я мне могу разок поступить не оптимально» Такая мысль, с долей иронии, пришла в голову Фукудзаве, когда он вогнал катану в тело нападавшего почти до гарды. Напыщенный индюк Хаджимото решил, будто подкупить пару шестерок и самому явиться под занавес будет достаточно, чтобы убить босса Портовой Мафии. Таких Юкичи на дух не переносил, и в этот раз свое отвращение скрывать не собирался. Как телохранитель, он должен был устранить угрозу быстро, эффективно и, желательно, чисто. Как Фукудзава Юкичи, он продолжал наносить удар за ударом, а последним, что увидел Хаджимото, минуту назад мыслившим себя новым королем Йокогамского подполья, был разбитый в кровь кулак. Когда телохранитель счел достаточным полученное наказание, смело можно было сказать, что костюм Фукудзавы годился только в топку кидать. Огай же, когда убедился, что все под контролем Фукудзавы и никому из них не угрожает фактическая опасность, наблюдал издалека. С каждым свистящим движением катаны в воздухе, а потом и ударом руки, брови Мори подлетали чуть выше. Такое было определенно в новинку. Мори окинул взглядом свежий труп. Мышцы, кости, просто случайные ткани — все наружу и в полном беспорядке, слишком много излишних ран, разрывов и рассечений. Лицо, тоже порядком раскрученное, доставило бы судмедэкспертам немало проблем. А вот на совсем не чистую белую рубашку просачивается кровь настолько темная, что кажется черной. Похоже, Фукудзава попал нападавшему в печень. В таком случае, смерть была бы довольно мучительной из-за отравления органов, подсказала методичка. В некотором смысле, зрелище показалось поэтичным — его телохранитель впервые выместил эмоции на убитом. «Вот что бывает, если перейти дорогу Серебряному Волку» — пронеслось в голове у Огая. Однако он почти мелодично пропел совсем другое: — Очень грубо и нетехнологично. Поцелуй меня, любовь моя! Юкичи, ожидаемо, сохранил каменную мину, даже не подняв глаз от испачканного меча, а вот скривившийся юнец Накахара, который подоспел вовремя только для того, чтобы увидеть искаженное лицо Хаджимото, даже не пытался скрывать своего отвращения к фамильярности босса. Инцидент, и в особенности реакция Чуи, все еще будоражил сознание Фукудзавы, часто именно тогда, когда его голова касалась подушки. Сон как ветром сдувало, несмотря на усталость. — Ты знаешь, что близкие отношения с подчиненными крайне не этичны? — спросил Фукудзава, приподнимаясь в кровати на локте и уже предчувствуя завтрашнюю крепатуру. — А ты знаешь, что ты и не мой подчиненный вовсе? — парировал Мори в потолок, — Мы даже контракт не подписывали, можешь уйти в любой момент. — И получить пулю в затылок? — произнес он с очевидным скептицизмом. — И получить пулю в затылок, — кивнул Огай, прикрывая глаза. Покурить тянуло страшно, да и привычка курить прямо в постели настойчиво давала о себе знать, но обещание есть обещание. Мори раздосадовано подумал о том, что позволил соглашению, не закрепленному на бумаге, диктовать ему условия жизни. Глянув на Фукудзаву и рассыпавшиеся по крепким плечам и подушке пепельного цвета волосы, Огай заключил для себя, что это достойная замена. Шило на мыло, конечно — но от постоянного присутствия Юкичи хотя бы не портились легкие. Мори редко говорил о войне. Можно было бы даже сказать, что никогда, если бы не его воспоминания об одной девочке. Уникальная способность — дар, способный вернуть человека к жизни за считанные секунды. И при этом подвижный ум и желание обучаться медицине. Только вот время было неподходящее — Великая Война в самом разгаре. Фукудзава не знал и знать не хотел, каким ветром несчастную занесло в подразделение, где служил Мори. В какие детали бы не вдавался Огай, история всегда кончалась одинаково — девочку зарезал обезумевший солдат, которого она заставила вернуться обратно несколько дюжин раз. Мори никогда не говорил «спасла», потому что это гордое слово ни в одной вселенной не передавало смысла произошедшего. Когда Огай заканчивал говорить, Юкичи казалось, что на фарфоре едва тронутого морщинами лица отражалось настоящее сожаление. Стоило ему лишь моргнуть — и перед ним снова до тошноты знакомое выражение, с намеком на холодную улыбку в уголках рта. За эту ложь Фукудзава не мог его винить. Не имел права — слишком уж был на него похож. Фукудзава ни за что не назвал бы это любовью. Слово на «Л», что-то из поэзии ушедших веков, высокое и чистое. Из высокого у них только небоскреб «Корпорации Мори», а из чистого — раствор хлористого калия, которым раз в месяц до скрипа отмывают подвалы того же небоскреба от разного рода вещей, одна отвратительней другой. — Чувство вины не смоет с твоих рук кровь, не очистит тебя. А спирт может, — сказал как-то Мори, вдумчиво разлив по бокалам вино, и подал один Фукудзаве. Закат, который полностью впускали панорамные окна, играл красками на тонких стенках бокала, утопая в бордовом океане. — За Портовую Мафию? — спросил Фукудзава, слегка приподнимая бокал. — За нас, — поправил Мори.