Ressources gaspillées

      Если бы существовали таблетки, способные уничтожать с корнями едкое, пронизывающее душу, усиливающееся с каждой секундой желание свернуть шею не только Аль-Хайтаму, но и тому, с кем соседа по дому приходится видеть чаще, чем за чтением заумных книжек в гордом одиночестве на диване пустой гостиной, Кавех непременно бы отдал всё своё имущество, чтобы не чувствовать себя не в своей тарелке.       Просто придурком, слепо поверившим в прекрасную сказку со счастливым концом у главных героев, получивших заслуженные крылья и воспаривших ввысь к Небесам Тейвата к подарившим любовь сушествам, для самого себя получив участь отодвинутого на задний план второстепенного персонажа, который в сюжете необходим только для того, чтобы предполагаемая парочка сошлась друг с другом.       Придурком, у которого розовые очки не слетели полностью с карминовых глаз, а казалось, что хрупкие цветные стёкла давно вдребезги разбились с идущим к ним комплектом из «Наивности» и «Доверчивости», пошатнувших хрупкий внутренний мирок и тонкую душевную организацию в далёком детстве, когда начинается большинство проблем, увеличивающихся с возрастом, а после двадцати они приобретают первостепенное значение, оттесняя на задний план всё остальное, что не должно никак трогать и задевать.       Однако оно задевает сильнее, чем должно. Оно безжалостно давит и душит, обрушившись сверху бетонной плитой, отрезавшей все пути отступления: так наступает гипервентиляция, а кислород покидает лёгкие из-за стремительно суживающегося пространства до мизерной точки — асфиксия холодными ледяными пальцами накрывает горло и сонную артерию сдавливает, вынуждая издавать хрипящие звуки в подушку по ночам и чувствовать крайнюю степень отвратительности и собственной мерзости, ведь ничего исправить не в силах.       Прошлое не воротишь назад, в момент конкретный не влетишь райской птицей, даже если сама Малая властительница Кусанали попытается обернуть вспять пространсвенно-временную карусель, что маловероятно, и не отговоришь себя прошлого передумать открывать душу целиком и полностью некоторым людям, получая в ответ молчание с возможностью ткнуться лицом нахмуренным в стык шеи и плеча, провести легонько кончиком носа по коже и вдохнуть запах книжной пыли, перемешанной с личи, стараясь найти в своём не в меру спокойном соседе (и бывшем, вроде как, друге) — полной противоположности столь гиперактивной творческой личности — успокоение, а именно — лекарство от обрушившихся слишком резко невзгод, и надеясь, что будет проще пережить внутренний раздрай хотя бы не в одиночку, а в безмолвном присутствии Аль-Хайтама, пока тот позволяет себя трогать, не отвлекаясь от процесса поиска нужной информации для исследований в очередной книге.       При этом младший не испытывает особой любви к тактильным контактам и эмоциональным всплескам Кавеха, предпочитая отгородиться от всего шумного и яркого в своей зоне комфорта, используя функцию шумоподавления в неизменных наушниках.       Именно поэтому такие моменты не менее ценны для тактильного Светоча Кшахревара — социальной бабочки, тянущейся к людям с неистовой силой, заранее зная все реплики Хайтама на очередную «благотворительность» и попытку «прыгнуть выше собственной головы».       Чего ещё можно ожидать от рационалиста до мозга костей, привыкшего во всём целиком и полностью полагаться на факты и доводы разума, считая руководствующихся сердцем людей автоматически прогоревшими в научных начинаниях безумцами?       Ничего хорошего.       Однако изредка к этим ароматам примешивается ещё и виски, играющий на рецепторах всеми оттенками разъедающей внутренности горечи, и от этого не становится лучше, наоборот, долгожданное лекарство в виде присутствия Аль-Хайтама автоматически переходит в особую категорию «лекарства от здоровья».       И от осознания хочется лезть на стену и выть голодным шакалом от несправедливости оказаться в который раз на дне, пусть и эмоциональном, вместе с выгоранием ещё и в привычной сфере деятельности, приносящим удовлетворение и способным отвлечь от всякой ерунды.       Но не ладится в архитектуре, хотя, казалось, эта сфера, на которую истрачена вся жизнь, не способна заставить страдать в ужасном смысле этого слова, вызывать некоторое отторжение вместе с глухим отчаянием. Неудачные, как кажется со всех сторон как ни глянь, чертежи рвутся и отправляются в до краёв забитую мусорную корзину вместе с рисунками, выполненными больше на автомате, чем осознанно, на которых лицо одного конкретного человека нервирует в несколько раз сильнее, чем то происходит вживую. Собственные пальцы тут же зарываются в золотистые пряди волос и оттягивают у корней в попытках успокоить сдающие нервы через боль, но даже так не получается выкинуть своего соседа, несколько бесячего в своей душноте и занудстве, из головы.       Хайтам невыносимый человек, и это знают все, предпочитая не связываться с временно исполняющим обязанности Великого Мудреца, дабы не навлечь на себя безразличия полный взгляд с едкими фразами, изобилирущие несколько неприятными фактами, и его не волнуют чужие чувства.       Чувства Кавеха его не волнуют тоже, хоть и живут под одной крышей достаточно долго. Но этого недостаточно, чтобы прекратить постоянные споры, заканчивающиеся обычно ядом с обеих сторон и уходом по разные стороны баррикад, оставляющие неприятный осадок в виде кома в горле и обжигающих ротовую полость обидных слов, сказанных в порыве злости на невыносимого соседа, один из которых фантанирует яркими красками и эмоциями и сам как райская птица, загнанная охотником в ловушку, а второй от эмоций скрывается в своей пещере, как сокол, выстраивая вокруг себя шипы и колючки, ранящие гораздо больнее, чем казалось когда-то.       Когда не приходилось убегать от подавляемых со времён Академии чувств к бывшему партнёру по так и не удавшемуся проекту, глушить их количеством сложных заказов от придирчивых клиентов, и это действительно как-то помогало не отвлекаться на бессмысленные химические и психические процессы истосковавшегося по ласке организма, бывшего вдали от матери, нашедшей своё счастье в технически развитом Фонтейне с любимым человеком.       Всё со временем проходит, а человек привыкает ко всему, даже к раздирающей органы на ткани боли.       Однако к некоторым вещам, кажется, нельзя привыкнуть, ибо Хайтам чаще, чем дышит, забирает второй комплект ключей с собой в Академию, вынуждая подолгу дожидаться его в любую погоду до поздней ночи, не имея возможности попасть в дом и согреться.       В одной лёгкой рубашке до мурашек пробирает прохладными сумерскими вечерами, а ночью ничего другого не остаётся, кроме как отогреваться в таверне неподалёку от дома за бокалом любимого вина, плата за которое пойдёт снова на счёт Хайтама, потому что с финансами напряг — заказчики жадные, долг Дори до конца не выплачен, как и арендная плата за крышу над головой; или проще всего обнимать себя обеими руками за плечи и неловко топтаться на крыльце, в мыслях проклиная и Аль-Хайтама за непрошибаемую наглость, и себя — за вспыльчивость и за неумение держать язык за зубами, ведь так было бы гораздо спокойнее, ключи остались бы на своём месте, а глаза в обрамлении пушистых ресниц не дёргались бы от нервов.       Как и в один из вечеров, сидя на одном из перил резного крыльца, у Кавеха уже не хватает никаких ругательств на снова унёсшего ключи Аль-Хайтама, задерживающегося в кабинете Мудреца, обязанности которого ему приходится исполнять после свержения прошлого. Но ноги несут навстречу сами: попасть в тепло гораздо важнее и сварить кофе. Пусть это и обернётся припирательствами на больную тему Кавеха, со слов Хайтама, не умеющего рационально пользоваться бюджетом, ведь именно это и привело к вынужденному соседству, не очень-то радующему каждого из них по разным причинам.       Кому понравится холодное безразличие и горькая правда, бьющая больнее всего по самым уязвимым местам, где сильнее всего кровоточат старые раны, шитые белыми нитками?       Кому понравится источник постоянного шума и грохота, нервирующего слишком чувствительные уши, всюду разбросанные чертежи и части незаконченных механизмов, об которые можно в любой момент споткнуться?       Никому.       Но один дом до сих пор на двоих делят, соблюдают правила банальной вежливости, желая доброго утра и здороваясь при встречах, будто ничего не случилось, не было никаких споров на пустом месте и муху из слона никто не раздул.       Кавех ничего не раздувает, наверное. Кавех просто замирает на месте, так и не дойдя до замеченного неподалёку учёного, своим глазам не веря, словно всё происходящее не более, чем галлюцинация, вызванная переутомлением и жаром начинающей проявлять себя простуды.       Слишком реалистичная галлюцинация, таковой однако не являющаяся, обладает длинными огненными волосами, собранными в элегантную причёску сзади, и изяществом во всём, начиная точёной гибкой фигуркой одной из лучших танцовщиц из театра Зубаира и заканчивая движениями лёгкими, как крылья бабочки, видными в каждом жесте.       Но не это настораживает, а именно наличие Нилу рядом с Хайтамом, которому нет ни до кого никакого дела никогда.       Нилу, умудряющейся болтать и получать какие-то ответы от учёного, который всегда в это время не в настроении и предпочитает тишину и уединение вдали от социума и конкретных личностей в целом.       Нилу, которая улыбается Хайтаму так, что слепит глаза подобно разглядыванию Солнца, и между третьим и пятым рёбрами происходит реакция «Горение» от взаимодействия стихии Пиро с родной Дендро-стихией, обладатель которой вообще не понимает: это то ли мир сошёл с ума после возволения Нахиды из Храма Сурастаны, то ли всё-таки происки коварных галлюцинаций и вовсе нет никакого соседа в нескольких метрах от него, снизошедшего до разговора с человеком из сферы искусства.       Говорят, один раз — это чистая случайность, два — невероятное совпадение и стечение обстоятельств, а три раза подряд повторяющееся событие уже Судьба, ловко путающая все карты и вводящая людей в заблуждение, ибо видеть тех двоих в полуметре друг от друга в планах архитектора не было.       Но кому есть дело до чьих-то планов, когда на базаре Кавеху доводится лично убедиться в том, что это всё какое-то издевательство, но вопросов не становится меньше.       Вот о чём они могут говорить? Не про погоду же Нилу рассказывает уже полчаса и с таким выражением лица, будто сейчас от восторга закричит.       Нилу, конечно, всегда улыбается и каждому, даже не самыми эмоциональным людям типа Аль-Хайтама или серьёзным лесным стражам вроде Тигнари, частенько выбирающегося в город, чтобы увидеться с друзьями или прикупить ингредиенты для отваров.       Но это не значит, что у неё резко появились общие темы с занудным Аль-Хайтамом, невидящим ничего, кроме своих книг!       Или кое-кто просто не замечал…       Мыслей в голове нет. Там то слишком пусто, то слишком много всего, не делающего ситуацию понятнее и проще. Восхваляемый соседом-гуманитарием рационализм не помогает никак, приводя к неутешительному выводу: изнутри грызёт едкое чувство, на любовь не тянущее, и его следует с корнями вырвать, пока не стало слишком поздно разгребать последствия.       Пока не пущены глубже в сердце первые ростки, пока не оплели целиком орган шипами терновника, нужно выкорчевать колющую иглами с трудом подавляемую злость на Нилу, ведущую себя, ну, просто как обычно.       Злость на Хайтама, ничего не должного Кавеху, на самом деле. Не обязанного молча оплачивать счета в таверне, когда кошелёк поёт романсы, а Дори отказывается продлить срок выплаты хотя бы на пару дней; терпеть касания, не вызывающие восторга, когда тактильный голод не даёт покоя и сворачивает в три погибели на всех уровнях, не давая спокойно дышать полной грудью; никак не выставить на улицу, когда точка кипения достигает своего апогея даже у не склонного к сильным эмоциональным всплескам Аль-Хайтама, чья выдержка держится на честном слове не задать Кавеху трёпку за яростные обвинения в чёрствости и скупом безразличии, отпугивающих всех подряд, неумении быть проще и отвратительном таланте лезть не в свои дела и считать мору в кошельках не касающихся его душной персоны людей.       Злость на себя тоже в этом списке. Не за крикливость излишнюю, не за яд в голосе (возможно, совсем немного гложет), а за доверие в далёком прошлом и попытку заговорить с сидящим в одиночестве студентом, читающим книгу, оказавшимся немного младше Кавеха, но с острым выдающимся умом и талантами, многие из них трудно называть таковыми в привычном понимании этого слова.       Выводить из себя парой фраз, например, заставляя архитектора загораться жаждой доказать свою точку зрения, в разрез отличающуюся от точки зрения Хайтама, не менее упёртого в своих убеждениях и принципах.       Возможно, это не то, от чего нужно сломя голову бежать и проклинать себя.       Возможно, так совпало просто.       Совпало встретить Аль-Хайтама во времена учёбы, подружиться и в последствии оказаться по разные стороны баррикад по глупым причинам, тогда казавшимся глобальной катастрофой из-за юношеского максимализма и обострённой жажды справедливости, не исчерпавшей себя до сих пор.       Совпало, спустя долгие годы, оказаться под одной крышей с ним, повторяя по кругу запущенный архонтами сценарий. Так, наверное, необходимо. В этом вся суть взаимоотношений выдающихся студентов своих даршанов заложена, и никто не виноват, что Аль-Хайтам и Кавех те самые противоположности, пересекающиеся в одинаковых убеждениях редко, но всё же метко.       Также метко Кавех понимает, что же за чувство одолевает в последнее время, заставляет по-детски глупо сердиться и срываться на наброски, которые уже никогда не станут полноценными рисунками, найдя свою могилу на дне мусорной корзины.       Понимает это и Тигнари, не сводя внимательного взгляда с друга, чуть не сломавшего пятый по счёту карандаш, до этого порхающий между пальцами, а при виде Хайтама и вручившей что-то ему Нилу (издалека толком не разглядишь, что там конкретно было) всё рушится карточным домиком и улетает осколками прямиком в Бездну, пуская по артериям и венам механизм саморазрушения.       От отчаяния в глазах друга лесной страж не в восторге, но свою мысль озвучивает, получая целый поток возмущения, от которого длинные уши прижимаются к голове в лёгком недовольстве.       — Какая к Бездне ревность?! Да чтобы я этого бесчувственного душнилу?! Тем более к Нилу, — запал старшего кончается слишком быстро, хвалёным красноречием здесь и не пахнет, а пальцы вновь путаются в волосах, портя так старательно уложенную причёску до состояния гнезда и разлетевшихся по разным сторонам заколок.       — Сезон спаривания тупорылых змей наступит раньше, чем ты себе в этом признаешься, — интонация Тигнари и его правота ой как не нравятся, от них неуютно и хочется спрятаться под одеяло с головой и не высовываться, как в далёком детстве, когда это казалось естественным. — Ты же понимаешь, что не сбежишь от этого, как бы ни пытался, да? Вы с Хайтамом — два сапога пара в плане социальных взаимодействий и абсолютно безнадёжны в обычной романтике. Идиоты.       Самое противное, что Тигнари прав, как всегда: Кавех хоть и знает, понимает, всеми фибрами души пропуская через себя, но до последнего не станет признаваться себе, да и кому-либо тоже, что способен испытывать ревность — глупое чувство, которое ни к чему хорошему не приведёт: загонит в гроб быстрее, чем он выплатит полностью долг Дори и с чистой совестью съедет от Аль-Хайтама, а тот пусть и дальше ведёт себя как бесчувственная тумбочка и проводит «бесценное не резиновое, какое можно потратить на самого себя» время хоть с Нилу, хоть с Дэхьей, которой, между прочим, не так давно предлагал какую-то должность в Академии.       Ты ведь сам не лучше сейчас. Ты же понимаешь, что таким образом сильнее себя закапываешь в могилу? Как ребёнок, не получивший конфету, на себя тянешь одеяло и кусаешь руку, что тебя кормит и не выставляет за дверь при удобной возможности.       Мысли грызут, не дают покоя, делая атмосферу между друзьями несколько неуютной. У Тигнари своих дел по горло, но он всё равно остаётся рядом, как охраняющий от злых духов талисман. И понимает больше, чем сам Кавех, озвучивая то, что не готово добровольно сорваться с языка и дойти до слухового аппарата, чтобы мозг, наконец, обработал информацию и принял её как положено.       — Я не до конца верю в это, если честно, — голос после долгого молчания хриплый, как предсмертное карканье старого ворона. Жалкое зрелище.       — Это трудно, но чем раньше до тебя дойдёт суть, тем быстрее пойдёт процесс дальнейших действий в отношении Хайтама. Вы должны научиться разговаривать друг с другом, а не проклинать.       — Легко сказать, Нари. Сам попробуй с ним поговори и не выслушай целый научный трактат о том, по каким пунктам ты глупец и как тебе с этим жить, — хмурясь, Кавех пытается вспомнить последний раз, когда они вообще с Хайтамом говорили по душам, без криков и ругани, но ничего на ум не приходит. Не считая разве что тех моментов, когда нервы не выдерживают закрученного тугим комом постоянного напряжения, а выговориться нужно, но некому, и тогда немым слушателем становится именно сосед, молчание которого именно в такие моменты настоящее золото и бальзам для души и ушей. Хотя бы не перебивает и не вставляет колкие фразочки — уже хорошо, так ведь легче тащить на себе взваливаемый своими же руками груз на плечах.       Тигнари улыбается краешками губ, шевелит подбадривающе ушами, опять же прекрасно всё понимая, на то они и друзья, и Кавех не в силах устоять перед его очарованием: тянется вверх и устраивает ладонь поверх мягкой шерсти, поглаживая и утопая в чёрном бархате, — идеальная возможность занять руки, немного трясущиеся от перенапряжения, пока в рёберной темнице бешено колотится сердце и струится по венам вместе с кровью жар, сменяемый диким холодом, и так по кругу.       Потому что всё равно невыносимо. От даты в календаре глаз натурально дёргается — День всех Влюблённых, считающийся праздником для парочек, заполонивших таверны и кафе в Сумеру, отчего невозможно нигде найти свободный столик, потому и довольствоваться приходится малым — злосчастной гостиной в доме несносного Аль-Хайтама, пропадающего непонятно где. Но Кавех думать об этом не собирается, почёсывая за ушами разомлевшего под прикосновениями друга, размахивающего хвостом в такт ходу стрелок настенных часов.       Вот кому хорошо — радость в мелочах находит. Несмотря на кучу возложенных обязанностей и опасной работы, фенёк умудряется сочетать в себе и строгость к отлынивающим от учёбы ученикам, держа их в узде, и игривую ласку, стоит лишь получить разрешение коснуться чувствительных нечеловеческих ушек. Это у Кавеха вечно какие-то сложности и проблемы одна на одной, а пути их решения не всегда лежат на поверхности, нужно глубже копнуть, чтобы их найти и окончательно устранить.       Разобраться с ревностью и прояснить всё с соседом — первостепенное. Остальное можно и позже решить, тех же заказчиков, например, не так уж трудно найти, если знать места или посредников.       И дождаться окончания сегодняшнего праздника, который словно насмехается над некоторыми одиночками и светит очевидным фактом перед лицом, упрямо намекая, что без отношений жить невозможно.       Возможно прожить без хрустящего на зубах сахара, вызываемого лицезрением влюблённых, без лишних напутствий, мол, время идёт — тебе уже пора остепениться, иначе шанс свой упустишь стать счастливым.       А разве нельзя счастливым быть без отношений и ванильной сладости? Отсутствие второй половинки не делает никого неполноценной личностью и не ведёт к деградации, наоборот, в некоторых случаях одному быть проще: никто не капает на мозги, не требует больше внимания, чем ты в силах дать, имея собственные дела помимо держания за ручки и прочей мишуры, или чем там ещё обычно занимаются влюблённые.       Когда есть отношения — это хорошо и прекрасно, но надо убедиться, что это именно тот самый человек, с которым суждено быть вместе.       Когда отношений нет, значит рано ещё для конфетно-букетного периода и лобызаний в укромных уголках. Не встретился нужный человек, что станет самым-самый близким, и не стоит по этому поводу сильно расстраиваться, ведь можно переключиться на что-то другое помимо романтики и витающих любовных флюидов в пропитанном сладостями и специями воздухе.       Но что делать, когда душа и сердце разрываются от целого водоворота из ощущений всего и сразу, и единственным выходом кажется пустить ситуацию на самотёк и просто следовать по течению реки, куда оно приведёт в конечном итоге.       Всё же к маленькой персональной смерти — возвращение Хайтама равносильно удару по рёбрам эфесом двуручного меча, такое же болезненное. Оставляет наливающиеся лилово-голубыми оттенками следы, от прикосновения к которым кожа пульсирует и даёт о себе знать. Именно поэтому Кавех тянет время по максимуму, до последнего не отпуская Тигнари, в любой момент готового пустить в ход когти, если архитектор так и не надумает брать ситуацию в свои руки.       — Удачи. Поговорите тут, — ободряюще сжав напоследок ощутимо трясущиеся плечи, Тигнари выскальзывает за дверь и исчезает в ночи, оставляя начинающего нервничать Кавеха и невозмутимого Аль-Хайтама, делающего всё с небрежной аккуратностью.       Как развешивает накидку на вешалке в прихожей, стряхивая с неё пылинки, а уличную обувь ставит как попало, и это не чтобы позлить соседа, предпочитающего расставлять всё по цветовой гамме и от большего к меньшему, — так хочется ему самому, и так просто комфортнее — без опоры не на чью-то точку зрения, а на личное удобство.       На самом деле, если всё же самому себе признаваться, наблюдать за таким учёным в домашней обстановке довольно интересно. Не каждому удаётся увидеть уставшего «безумца», как называют Хайтама в городе за глаза, а не лично вслух, но тому уже давно всё известно и будто всё равно. Да на самом деле значения пересуды для него не имеют никакого, не волнует, что говорят за спиной и кем считают, хоть порождением Бездны. Оно всё пустое и лишено смысла, не вписывается в комфорт, а всё, что не входит в эту зону, Хайтам старается в упор не замечать, будто этого не существует.       Кроме Кавеха. Громкого, яркого до разноцветных точек под веками Кавеха грех не заметить и пройти мимо, как бы не удавалось игнорировать приближенных к искусству людей, живущих не разумом, а чувствами, что кажется лишённым всякой логики и объяснений.       Кавех везде и во всём истинный Кавех, не меняющийся со дня знакомства: за других переживающий больше, чем за себя, ради улыбок заказчиков готовый из кожи вон вылезти и прыгнуть выше головы в своих шедеврах, восхваляемых преподавателями Академии до сих пор, не умеющий распоряжаться финансами и не знающий меру в употреблении алкоголя, — невыносимый.       Для Хайтама невыноносимый во всём, за что тот ни берётся, и одновременно притягивающий к себе внимание, что тоже далеко от законов логики, которой привык довольствоваться, но с архитектором тщательно выстраиваемая годами поведенческая модель трещит по швам и рассыпается на атомы.       Невыносимо.       И у этой невыносимости потрясающие своей глубиной карминовые глаза, кажущиеся в свете закатного солнца багровыми кратерами, скрытые за золотом густых волос, отдающих фруктово-цветочными нотами в моменты нахождения достаточно близко друг к другу. А ещё чувственный рот, чаще положенного несущий околесицу, от которой глаза сами собой закатываются и возникает иррациональнное желание вымыть его с мылом, но даже в этом можно найти что-то любопытное…       Кажется, это называется особым очарованием.       — Как погодка? — надо же с чего-то начинать разговоры, пусть даже настрой для этого несоответствующий — опасливый.       — Ты так рьяно пытаешься завести разговор, который не иначе как приведёт к очередному спору, где победитель очевиден, — в изумрудных глазах Хайтама волны огромного ничего, зато едкостью голоса можно плавить камни.       Неудивительно, что архитектор потихоньку закипает, но пока удаётся держать себя в руках, не реагировать на чужие слова и дышать полной грудью, что получается с огромным трудом. Своим присутствием Аль-Хайтам забирает весь кислород себе в обмен на ядовитый углекислый газ и грязные игры на нервной системе.       — А ты всё ещё грубиян с эмоциональным диапазоном зубочистки и лишён всякой эмпатии к ближнему, — спокойно отвечает Кавех, внимательно вглядываясь в изумруд под пепельными ресницами, но не видя в этом бездонном море чего-то конкретного для себя. — Это называется банальной «вежливостью», но сухарю вроде тебя не понять.       — Ты до сих пор живёшь с этим сухарём, спешу тебе об этом напомнить, как и о сроках арендной платы за дом, — это ещё больше вводит в тоску и отчаяние.       — Ты мог бы проявить великодушие и не напоминать мне о долгах, а?       — Притворяться, что за тобой нет долгов, так же смешно, как притворяться, что ты не живёшь в чужом доме и не тратишь моё и так ограниченное время с ресурсами.       Как можно быть таким чёрствым?!       Как можно говорить это спокойно, не повышая голоса, и это пугает гораздо сильнее громких криков, услышать которые от Аль-Хайтама можно примерно никогда. И это не делает ситуацию лучше, не возвращает прежнее спокойствие, наоборот, сужает стены, не кажущегося спасительным плотом, дома до минимума — Кавех шестым чувством обнаруживает холодные призрачные липкие пальцы, сдавившие сонную артерию в который раз, отчего в висках болезненная пульсация и горечь во рту из-за накапливающийся стремительно злости.       Мерзкие ощущения пропитывают с ног до головы и не дают сосредоточиться на поиске необходимых слов.       Какие слова и что вообще говорить, если уже проиграл по всем фронтам?       Если уже на дне, то почему не выходит утонуть окончательно в накрывающих с головой волнах безнадёжной глупости, которую мозги не успевают обработать, вот и с языка неожиданно срывается то, что не стоило произносить, что в алкогольном дурмане, что на трезвую голову (насколько это возможно в такой ситуации).       — Что-то Нилу твоё время и ресурсы не тратит, а вы вон как отлично спелись, голубки. Ты думаешь, мне больше всех это надо? Думаешь, мне большое удовольствие доставляет жить с таким грубияном и эгоистом вроде тебя? Да тебе же на чужие чувства плевать, Аль-Хайтам. Не пытайся самому себе врать, что люди для тебя что-то значат, что они не пустое место, ведь они же не бесчувственные машины, живущие логикой и холодным расчётом, как ты!       — Кавех…       — Я не закончил! — язык развязан окончательно, терять больше нечего, кроме задетой за живое гордости от упоминания танцовщицы и крыши над головой. После такого точно выставят за дверь и не пожелают видеть, но уже поздно забирать слова назад. — Чёртов ты придурок, Аль-Хайтам. Ты никогда, слышишь, никогда не видишь дальше своего носа. Не видишь, что твои слова ранят сильнее ножа и задевают за живое. Думал, я вечно терпеть это буду? Нет, я не железный, у меня хотя бы чувства есть, и они говорят мне быть как можно дальше от тебя. Ты же этого хотел, да? Чтобы оставили одного? Так радуйся! Больше я не стану тебя тревожить своим присутствием — завтра же съеду к Тигнари.       Вот она — точка кипения, доводить до которой не стоило. Молчание гробовое, ощутимое, его можно резать ножом и на вкус пробовать, слишком уж оно густое и тяжёлое, как дополнительный камень, привязанный к шее утопленника.       Тут не то, что топиться, — тут живьём сгораешь и выгораешь, балансируешь по тонкой грани и надеешься, что внутренние демоны не сожрут раньше, чем это сделают с тобой мысли, где ты начинаешь быстро жалеть о сказанном и не смотришь на своего соседа, боясь там увидеть одно: пугающее до дрожи в ногах безразличие.       Не может быть кому-то настолько всё равно. Или может?..       Приоткрывая глаза с некоторой опаской, Кавех поднимает взгляд на Аль-Хайтама, и, архонты, лучше бы не видел ничего.       Никакого безразличия там нет — поджатые губы на напоминающем восковую бледную статую лице, застывшем в непонятном выражении, выглядят не очень естественными, чужеродными объектами, добавленными карикатуристом для комического эффекта. Однако в глазах, где до этого корабли тонули в изумрудной размеренности, бушуют штормы ничем не прикрытого сожаления, и от этого контраста внутри архитектора в очередной раз ломается что-то с громким хрустом.       Неужели можно пошатнуть такого всегда уверенного в себе, заносчивого секретаря Академии всего парой слов?       Можно задеть за живое любого человека, как бы ему хорошо не удавалось прятать свои чувства под слоями масок, менять их как перчатки, пока не становится слишком поздно.       У Хайтама нет слов, чтобы сказать что-то обидное, что заденет несносного архитектора сильнее. Вместо этого делает несколько шагов, кажущихся скольжением босыми ступнями по битому стеклу, обхватывает слишком мягко кавеховы запястья, заставив старшего вздрогнуть от неожиданности и растерянно взглянуть на вложенную в ладони красную коробочку вытянутой формы, которую сверху приходится накрыть пальцами, повинуясь чужой воле и давая ощутить всю мягкость бархата тонкой кожей.       — С праздником тебя, Кави.       Кави?       Кави-Кави-Кави.       Не серьёзное и строгое, будто ругательство, «Кавех», а именно надломленное болезненное «Кави» проезжается по ушам, просачивается глубже и задевает тонкие душевные струны, играющие похоронный марш, словно кто-то прямо сейчас на самом деле умрёт.       И также резко отстраняется и уходит в свою спальню, не замечая взгляда на сгорбленной напряжённой спине, пока не скрывается за дверью, оставляя в гостиной Кавеха с полным раздраем в мыслях и бешено колотящимся под рёбрами сердцем от содержимого таинственной коробочки.       Чёртов Аль-Хайтам. Невыносимый сухарь, не умеющий изъясняться нормально на человеческом языке, чтобы люди понимали.       Дурацкий Аль-Хайтам, доводящий до нервного срыва и слёз грубыми словам, но своими действиями говоривший куда громче.       Умный, но такой глупый Аль-Хайтам, подаривший то, чего Кавех ожидал увидеть через пять лет как минимум, а не поздним вечером на празднике парочек, и заколка из камней тришираита с рубиновыми вставками является прекрасным дополнением к освобождению из долговой кабалы. Но вопросов всё же к учёному слишком много.       Именно поэтому, дожидаясь, пока слёзы закончат струиться по щекам и пальцы перестанут трястись, как после десяти бокалов одуванчикового вина, Кавех всё же пробирается в чужую спальню, надеясь, что Хайтаму хватит ума включить мозги и не играть в обиженку.       Такого родного, несмотря ни что, обиженку, услышавшего чужие шаги и потому отодвинувшегося к противоположной стороне кровати, позволяя безо всяких слов устроиться рядом.       Если бы не гробовое молчание, царившее в комнате — раю интроверта, где ничего лишнего, одни стеллажи с книгами и рабочий стол с наложенными на него фолиантами, — можно было бы описать происходящее как нахождение на поле с бомбами, которые в любой момент взорвутся от неосторожного касания.       В этот раз чуть мягче. Молчание сейчас не такое уж выводящее из себя и на нервах играющее. Больше похоже на возможность дать друг другу успокоиться и настроиться на продуктивный разговор, избежать который не выйдет.       — Я тебя совсем не понимаю, — Кавех не выдерживает, прервав молчание, показывает пальцами на заколку на чёлке, намекая, что надел специально и к разговорам открыт. — Ты упрекаешь меня в трате ресурсов, но сам тратишь на меня то, что я не заслуживаю. Объективно, Хайтам. Зачем всё это? Очередной твой эксперимент?       — Я был с Нилу, потому что она разбирается кое в каких вещах и потому решила по доброте душевной помочь мне с этим, — Хайтам откладывает книгу в сторону и кончиками пальцев цепляет заколку, стараясь не касаться чужой кожи. — Как ты прекрасно знаешь, я плох в социальных коммуникациях, а идеи для подарков на особые даты — отдельная степень того ужаса, который испытывать не очень хочется далёкому от всего этого человеку. Кто же знал, что тебя это так заденет, что начнёшь ревновать.       — Ничего подобного! Я же не дурак, — возмущённо тянет Кавех, на самом деле гася внутри довольные крики и запихивая в глубины ящика злость на этих двоих. — Не знал, что ты можешь быть таким внимательным. Всегда бы так.       — Не радуйся раньше времени. Я погасил за тебя остаток суммы долга Дори, но это не значит, что арендная плата за дом отменяется. Праздничная акция на него не распространяется.       — Ты!..       Старый добрый язва Аль-Хайтам радует глаз больше, чем тот убитый словами архитектора секретарь. На него больше невозможно рассердиться как прежде. Не поворачивается язык назвать его чёрствым сухарём, не способным на что-то большее.       — Придушил бы тебя, честно.       И уж тем более неожиданно слышать приглушённый упавшей на лицо подушкой смешок, ласкающий своим звуком слух и кажущийся чудесной вещью за последнее время.       Даже смеётся Аль-Хайтам по-особенному сладко.       Приторно, но кое-где нотки соли разбавляют послевкусие и не так вяжут ротовую полость.       От соседа все ещё пахнет личи с нотками горького виски — Кавех понимает это прекрасно, стоит ему оказаться распластанным на простыни под накрывшим сверху крепким телом и ощутить мягкие губы на своих искусанных, что все внутренние барьеры рушит мгновенно, оставляя воспламенившиеся щепки вместо дворцовых сводов.       Можно легко умереть на месте от осторожных касаний, будто на пробу, чтобы через несколько секунд перерасти в настоящий танец сплетённых языков, вылизывающих рты друг друга, словно борющихся за первенство доставить невероятное удовольствие и вознести на Небеса.       Ведь Кавех с несдержанным стоном путается в серебре чужих волос, сжимает их у корней и тянет на себя Хайтама, желая с ним слиться, стать единым целым, потому что чисто физически не может оторваться от источника тепла и ласки, которую, оказывается, сосед умеет дарить лучше, чем кто-либо другой, переходя кусачими поцелуями на шею, где, он знает, утром будут красоваться следы игрищ. И потому взамен сильнее тянет за волосы до сдавленного шипения прямо в свои губы и пальцев на прижатых к чужим бёдрах, где точно останутся синяки из-за сильной хватки.       Но кто против-то?       Когда друг друга так мало, что мир теряет чёткие очертания и перестаёт существовать для дорвавшихся до долгожданных ласок людей, — просто поддайтесь тому, чего желают бьющиеся в унисон сердца, уносящиеся под стук настенных часов в водоворот расцветающей надежды на счастливый исход сложных, запутанных взаимоотношений.       Может, оно так даже к лучшему.