его личное божество

      Максим красивый. У него изящное тело, но не худое точно, хоть его миниатюрная фигура и становится меньше в излюбленных им огромных вещах — Хатико видел. Видел стройные ноги, жилистые аккуратные руки, видел как перекатываются мышцы под фарфором кожи. К сожалению, такое крышесносное представление ему везло наблюдать только на уроках физкультуры. Но он вовсе не был типичным, в представлении этого слова, парнем и не гонялся только за этим невероятным божественным... Короче говоря, красивое тело уходило на второй план, когда Хатико смотрел уже на лицо Вознесенского.       Маленький, как и он сам, овал лица. Подростковая припухлость придавала милоты, но не могла скрыть резкий очерк скул, придающих всеобщей картине лица строгое настроение. Губы, вечно поджатые в недовольную линию, но на самом деле довольно полные. Хатико не один раз очень не красиво отпускал взгляд на них, но цепкие глаза Максима сразу это подмечали и губы кривились в презрительном хмыкании.       Кстати о глазах! Вот они были настоящим источником всей этой странной атмосферы «няшности» (так говорили одноклассницы), витавшей вокруг Максима. Не считая роста, конечно. Но вернёмся к глазах: они были большие. Форма их была округлённой, что ещё больше придавало милоты. Длинные пушистые ресницы. И Боже, Хатико слукавит, если скажет, что от одного только взгляда он готов... Ко многому.       В любом случае, у его беды была бездна вместе очей людских, иначе Сандж не мог объяснить причину того, почему он пялился каждый раз. На дне зрачков Максима абсолютно точно плещется пламя, думает Хатико, адское, на котором он будет жариться после смерти. Но то там, на дне, а вот гладь зрачков синяя, как глубины моря. Или небо перед грозой. Опять его понесло.       Хатико убирает мокрые пряди волос со лба. Вздох по тяжести своей можно приравнять к тому, который издают перед смертью. Но он всего лишь собирается в школу. Не то, чтобы он был типичным школьником. Да он вообще типичным не был! Странное имя, странное происхождение, магия, ум, красивое тело... Да-да, он точно не обыкновенный школьник, он в общем и целом необыкновенный человек. Мысль о собственном превосходстве вдруг прерывает другая: вон даже в любви не типичный, в какую-то гадюку (да ещё и парня!) влюбился.       Докатились, думает он, сам себя подъебывает.       Он приглаживает волосы, затем снова лохматит. Нормально. И тащится на улицу, которая встречает тёплым весенним ветром, но всё ещё минусовой температурой. Солнце гадко слепит глаза.       В школе глаза слепит усталость, электрический свет и его личное божество с, до смешного, подходящей фамилией.       — Вознесенский, — негромко откликает его Хатико, — милая кофточка.       Вышеупомянутый только уныло поворачивается на знакомый звук своей фамилии, одаривает в ответ настолько заебанным взглядом, что Сандж чувствует как его придавливает чужое настроение. Под глазами у Максима залегли тени, волосы чёрными облачками пушились, выдавая непричесанность.       Милашка!       Хатико восторженно наблюдает издалека, иногда лучезарно улыбаясь, если взгляд падал в его сторону, иногда хмурясь, когда к Максиму подходидили и небрежно позволяли себе трогать его.       Но безмятежное настроение с грохотом трескается, а сердце ухает вниз. Он замечает как Вознесенский достаёт из рюкзака абсолютно точно валентинку (сегодня же этот ссаный праздник, думает Хатико), а потом замечает розовую милую коробку. Всё добро он показывает подошедшему, незнакомому Хатико, парню.       Во избежание лишней досады, разбитого окончательно сердца (и возможно чьего-то убийства), Хатико разворачивается и быстрым шагом уходит во двор школы. Он злится, больше на себя, что боялся подойти, что боялся быть напористей, что просто до трясучки не хотел получать отказ. Он даже предположить не мог, что есть шансы. Не то, чтобы Хатико в себе сомневался.       Просто Максим такой правильный, такой до жути неприступный, что Сандж был уверен: мальчишка либо банально по девчонкам, либо дрочит на своё отражение. Других вариантов в голове Хатико даже не появлялось. Ну а что, будь он по парням, Хатико никогда бы проигнорировать не смог! Это же незаконно!       Ладно, возможно он слишком самовлюблённый.       Сандж сидел на лавочке на спортивной площадке. Хмурил брови и нервно поглядывал на синеву небес. Так глупо облажаться.       — Это было грубо, — голос Максима сначала кажется шизой, — я значит готовлю эти дурацкие печеньки... У меня обгорело две партии до этих... Расписываю долбанную открытку, — дрожащий, от нескрываемой злости, Вознесенский уже галлюцинацией не кажется. И от этого Хатико искренне страшно.       Потому что его видимо сейчас убьют: медленно и болезненно.       — Ты может уже повернешься ко мне, блять? — полукрик звучит гневно, но ругань красивые губы произносят всё же неуверенно. Максим был слишком сдержанным для подобного, но сейчас требовала ситуация.       — Да?       Хатико выглядит очень-очень виновато, всё ещё пока не осознавая по какой причине. Но он в любом случае готов был взять на себя любую вину, если бы только Максим перед ним стоял всегда, вот так. Он смотрит на него, с нескрываемым удивлением замечая как покраснели ушки Вознесенского. И то, как он абсолютно неправильным для себя образом, стоит и мнётся. Да ещё и перед кем!       — Я видимо не дождусь от тебя ничего, потому что ты тупой, — начинает он и Хатико закатывает глаза, — но я не ты, — Максим достаёт спрятанные за спиной коробку и открытку, — с 14 февраля, Хатико Сандж, — он отпускает взгляд, протягивая принесенное.       Хатико зависает на добрые полтора минуты и руки, не сдаваясь оставленные протянутыми и прямыми, начинают уже дрожать. Ситуация из «трогательно» начинает перетекать в «кринж» и Максим не выдерживает первый.       — Хатико, твою мать! — он снова некультурно выражается, сует подарки в руки и резко разворачивается.       Он уходит маленькими злыми шагами, даже за несколько метров излучая убийственную ауру. Только тогда Хатико отмирает и сдавленно благодарит. Он чувствует, что вот-вот заплачет. Максим будто тоже чувствуя подобную херню, неожиданно разворачивается.       — Тебе лучше пригласить меня на свидание, — звонкий голос проносится до Санджа и в нём он чувствует нотки угрозы, — я люблю полевые цветы и сладости, — чуть погодя добавляет он.       Хатико наконец начинает реветь. Он за сегодня успел наверное умереть и вознестись раза 3.