Глаза, которые он сравнивает с лесом

Праздник – день святого Валентина. В коридорах и кабинетах школы стоит странная и необычная атмосфера, шум, какая-то суматоха. Девушки шепчутся между собой, иногда скромно улыбаясь и поглядывая на кого-то. Парни, которым абсолютно всё равно на этот праздник, лишь смеются с представительниц прекрасного пола, поражаясь тем, что для них это правда может быть важно. В этот февральский день погода решила порадовать и устроила теплый денёк. Солнце светит, грея настолько, что с утра какая-то часть снега уже растаяла. Где-то даже уже виднеется зелёная трава, что прорастает, поднимаясь ближе к солнцу. На небе нет ни облачка. Ветер немного качает деревья и разносит потоки тепла по улицам и в открытые для проветривания окна. Воздух прорезает трель звонка, заглушая разговоры и смешки. Ученики поплелись по классам, какое-то время ещё общаясь, но потом замолкая, стоило им перешагнуть порог кабинета. Ещё какое-то время в кабинете был шум из-за рассаживающихся ребят, что двигали стулья, вытаскивали из портфелей нужные принадлежности и стучали книгами и пеналами с ручками и карандашами о деревянные парты. Когда наконец настала тишина, учительница поприветствовала учеников и, пока те присаживались на места, кивнула Кате, что вышла к доске, поворачиваясь лицом к одноклассникам. — Коробка для валентинок стоит у входа в фойе. - громко произнесла она после того, как учительница постучала ручкой о стол, призывая подростков к тишине. Смирнова кашлянула, заметив, как Рома с Бяшей, переглянувшись, что-то сказали друг другу и тихо засмеялись. — Разносить мы будем, как обычно, на последнем уроке. Это всё. - посмотрев на учительницу и увидев ещё один кивок от нее, Катя села на место, шепнув что-то соседке по парте. — Я ж говорил, дома нужно было остаться. - Рома сложил руки на груди, откидываясь на спинку стула. — Ну, на. - поддакнул Бяша, посмотрев в окно. Антон, сидевший прямо за их спинами, вздохнул, закатив глаза. И ему вчера Ромка предлагал не идти в школу, а прогуляться по посёлку. Но Петров чётко дал понять, что пропускать без причины не собирается, и его друзья последовали его примеру, придя сегодня на уроки. Но они явно уже жалеют об этом решении и придумывают, когда им лучше уйти с занятий. Антону тоже не хочеться сидеть на этих скудных и унылых лекциях учителей, под которые так и хочется заснуть, но какой ни какой, а стимул появляться в школе у него появился. Парень переводит взгляд на Рому, который улёгся на парте, уткнувшись лицом в рукава собственной кофты. Его тёмно-каштановые волосы отливали золотом из-за падающих на них лучей света, а плечи медленно поднимались и опускались. Смотреть на него – стало уже каким-то увлечением. Антону почему-то нравилось разглядывать его и подмечать новые особенности внешности, какие-то еле заметные привычки или какие-то новые черты его мимики, когда он проявляет какую-либо эмоцию. Нравились и те чувства, что появлялись каждый раз, когда он его рассматривал или когда они внезапно сталкиваются взглядами. Сердце начинает биться быстрее, дыхание чуть сбивается, а по телу разливается какой-то приятное тепло, от которого иногда разбегаются мурашки. Петров с года два назад полноценно осознал, что его друг не совсем-то и друг для него. И это даже пугало. Пугало даже не столько мнение других, сколько реакция самого Ромы, что вряд-ли отреагирует положительно. Поэтому Антон молчал. Молчал каждый раз. Каждый раз, когда от очередного дружеского объятия, всё внутри переворачивалось, когда от очередного и вполне обычного нашёптывания на ухо, бабочки разлетались вихрем в животе, когда от пересечения глазами во время разговора, у него начинала кружится голова. Он молчал всегда. Рома лениво поднялся с парты и, взглянув на преподавателя, который считывал что-то с учебника, повернулся к Антону из-за чего второй чуть вздрогнул. Петров взглянул в его зелёные глаза, пытаясь не заблудится в этом лесу. Почему-то Антон всегда сравнивал их именно с лесом, причём необычным лесом, а ночным, когда зелёные деревья погружены во тьму и освещены лишь светом луны, что падает каким-то мистическим синим оттенком, который отражается и на радужке глаз, если присмотреться. И лес этот был таким огромным и отчасти глубоким, что казалось, что заблудится там как раз плюнуть. Но заблудится там – не наказание, ведь он был не таким, чтобы навеять страх или дискомфорт, а наоборот – желание остаться и наслаждаться красотой. Часто, во время разговоров, Антон терялся в нём, но потом его вытаскивали оттуда резким откликом, как и сейчас. — Антон, блять! - громкий шёпот раздался так, что казалось, он был громче учительского голоса, из-за чего парень напугался, вздрогнув, и растерянно посмотрел на Рому, что начал посмеиваться с его выражения лица. Антон тяжело вздохнул, поджав губы и понимая, насколько он глупо выглядел. Рома же успокаивается и продолжает: — Может с 5 урока сбежим, а, Тош? - в его голосе была яркая надежда. Он подпёр щеку согнутой в кисти ладонью и посмотрел на друга максимально умоляющим взглядом, что Антону напомнил взгляд того щеночка с мультика, который они смотрели с Олей два дня назад. Петров промолчал и опустил голову, смотря на открытую тетрадь, на листах которой было домашнее задание. Он пробежался глазами по буквам, не вникая в суть и приложил много усилий, чтобы остаться спокойным хотя бы снаружи. В последнее время Рома только и называет его «Тошей», «Антошей», даже не догадываясь какую реакцию, какие чувства на самом деле вызывают эти его высказывания. Просто от одного такого слова появляются столько чувств, что они смешиваются в одно подобие урагана и кружатся в вихре внутри, заставляя забыть как дышать. — Не знаю. - в ответ шепнул он и пожал плечами. — Ну, блин, у нас физика последним. Толку-то от неё? - Пятифан прошёлся рукой по волосам и тяжело вздохнул, понимая, что Антон вряд-ли куда-то пойдёт до окончания уроков. — Посмотрим, Ром. - Антон поднял глаза, вновь заглядывая в лицо друга, который с явным недовольством посмотрел на него и отвернулся обратно к учителю. Антон облегчённо выдохнул и посмотрел в окно. Солнце освещало улицу, опуская лучи на деревья, на тротуары, на забор, на блестящий снег. Вдалеке возвышались кроны елей, поднимаясь в небо настолько, что, казалось, ещё чуть-чуть и они смогут коснуться самого Солнца. Мимо ворот торопливо проходил мужчина, который, споткнувшись, чуть не упал в снег, но пошёл дальше. Парень проследил за ним взглядом и услышал оклик учительницы, которая попросила не отвлекаться и записывать информацию, что и сделал Антон в следующую секунду.

***

Урок истории это самый ужасный урок. Голос у учительницы был тихий, медленный, и говорила она так, будто рассказывала что-то заученное, что выучить её заставили против её воли. Она объясняла тему с таким нежеланием, что, казалось, что её сюда отправили на какие-то исправительные работы. Ученики пытались её слушать, но многие уже сдались и тихо посапывали на парте. Антон писал какой-то текст на вырванном листе в клетку. Он не задумывался о том, что пишет, он просто скучающе следил за тем, как ручка передвигается по листу, оставляя след, пока рука сама выводила какие-то буквы, соединяющиеся в слова, которые позже формировались в предложения. Когда весь лист был исписан, он поднял взгляд, посмотрев, как Рома с Бяшей, так же лёжа на парте, скучающе играют в «Камень. Ножницы. Бумага». И он снова засмотрелся. Засмотрелся на него, на Рому. Без какой-либо цели, без каких-либо мыслей, он просто бездумно скользил глазами по волосам, по лицу, по руке, по одежде, не в силах прекратить. Он сам не понимал этого, но он просто хочет смотреть на него даже просто так, без цели, просто любоваться, просто радовать глаза. Рома выкинул ножницы, когда Бяша выкинул камень, и, проиграв, вздохнул. Он убрал руку и уткнулся лицом в рукава, видимо, собираясь подремать оставшееся от урока время. Антон проследил и за этими действиями, а потом решил глянуть, что он написал на листке. Бумага зашурашала, когда он её поднял, взяв в руку. Не особо заинтересованным взгляд он пробежался по первым строкам и резко положил лист на парту текстом вниз, шокировано смотря на него. Эти строки отобразились перед глазами, мелькая туда-сюда и как-то заставляя прочитать дальше, что Антон, с какой-то тяжестью и страхом, делает. «Я не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я не встретил тебя. Да и не особо, наверное, мне хочется это знать, ведь с тобой каждый миг наполнен счастьем. Ты сумел подарить мир, о котором я так долго мечтал, который я ни за что никому не отдам. Ты позволил мне прочувствовать жизнь, научил по-другому воспринимать, как мне ранее казалось, обыденные вещи. Ты – всё самое хорошее и самое светлое, что могло бы со мной произойти. Я люблю тебя настолько сильно, что даже словами не могу описать все те чувства, которые я к тебе испытываю. Я хочу прожить с тобой вечность, хочу всегда – и в горе, и в радости – быть рядом. Я не хочу представлять себе хотя бы день без тебя, ведь расставание с тобой, даже на минуту, подобно муке. Ты тот единственный, которому я готов всецело, без остатка, посвятить всего себя, ничего при этом не требуя взамен. Роман, я знаю что мои чувства не могут быть взаимны, поэтому я пишу тебе это письмо и даже не скажу ни слова о себе. Спасибо что ты есть в моей жизни.» Антон даже удивился, что он умеет так писать, совершенно не задумываясь. Он ещё раз пробежался по тексту, ощущая, как дыхание опять решило пойти своей дорожкой и сбиться с ритма в компании сердца, которое тоже забилось так, что слышалось в ушах. Он закусил губу, думая, что сделать с этой бумажкой. От того, чтобы её просто выкинуть, его что-то внутри отговаривало, запрещало, говорило, что нельзя ни в коем случае. Поэтому он просто дважды складывает лист пополам, положив в карман штанов, и открывает последнюю страницу тетради, начиная рисовать что-то, что ему пока неведомо, снова отдав контроль рукам, которые часто могли что-то сделать сами, удивляя их обладателя. На бумаге появлялись очертания овала лица, после которых появились линии, обозначающие волосы. Позже появились очертания руки с длинными пальцами, которая подпирала голову. Потом к ним прибавился ровный нос, растянутые в улыбке губы. И только в конце он нарисовал глаза. Но, не дорисовав их, до Петрова дошло, кто опять появляется на бумаге, из-за чего рука дрогнула. Рома. Его портрет, даже будучи не завершенным, выглядел настолько реалистично, что сердце снова забилось с ещё большей силой. Антон со стуком опустил ручку на парту и закрыл тетрадь. Он прикрыл глаза, зарывшись руками в волосы, и вздохнул. Ромы и так было много – он был в мыслях, во снах, на бумаге, в воспоминаниях, за передней партой – он всегда был где-то, но сегодня, за последние уроки, казалось, что стало его ещё больше, чем обычно, что напрягало, не давая покоя. В мыслях на секунду промелькнула идея сделать валентинку Роме, но Антон, мотнув головой, сразу её откинул, понимая, что это явно глупо. Но сама эта идея никуда не делать, она осталась на подкорке и часто, снова и снова, мелькала, начиная уже откровенно подбешивать. В какой-то момент Антон принял её как вызов, но потом тихо посмеялся сам с себя за ребячество, но какое-то ощущение долга всё равно осталось, кружась уже вместе с идеей и будто подначивая. — Можно выйти? - он поднимает руку и, услышав разрешение, встаёт с места и уходит из кабинета. Он идёт по пустым коридорам, от стен которых эхом разносятся его собственные шаги. За дверьми кабинетов слышны голоса учителей, стук мела о доску, переговоры учеников, а из одного кабинета даже раздался громкий смех. Но все эти звуки звучали будто под толщей воды, практически не добираясь до ушей парня, идущего в фойе. Мыслей в голове не было – вместо них был будто бы какой-то вакуум, что поглощал их. Сердце бьётся всё быстрее с каждым шагом, а дышать становится тяжелее. Все его действия делает не он сам, они будто бы сами делаются, тело будто само решило всё за хозяина, поэтому ноги сейчас несли его, пока он попал в подобие транса, выпав из мира и потеряв какой-либо контроль. Он подошёл к столу, на котором стояла белая коробка с приклеенным сердцем красного цвета. Рука потянулась за бумажкой в карман, вытаскивая её. Рядом с коробкой, как раз к стати, лежала красная ручка, которую по ошибке оставил кто-то из учителей. Парень берёт её и пишет имя и класс получателя, опуская, что нужно бы написать и имя отправителя. Вскоре записка опускается в белую коробку, падая и сталкиваясь с другими бумажками, создавая характерное шуршание. До разума только дошло то, что он сделал. Страх скрутил желудок, сердце забилось о грудную клетку, будто сейчас проломит рёбра, дыхание сбилось, а паника начала накатывать волнами. Захотелось просто отмотать время назад и выкинуть эту жалкую бумажку, порвать её, чтобы она не попала больше в это картонное изделие. Но так как сделать это невозможно, хотелось хотя бы открыть её и вытащить листок, но крышка была приклеена на скотч, а вариант порвать саму коробку, а потом уже и письмо явно был не лучше, чем вариант со временем, поэтому Антон лишь вздыхает, понимая, что назад вернуться нельзя и что сделано, то сделано, этого нельзя сейчас исправить. С тяжестью на сердце и страхом, что Рома может понять, что он его возненавидит, что их дружба разрушится, что он больше не будет видеть доброго дружеского взгляда, Антон поворачивается и направляется обратно в кабинет. По пути в его голову приходят разные варианты развития событий, начиная от того, что Рома просто даже не посмотрит письмо и выкинет его вместе с другими, до того, что Антон придёт домой полумёртвый. Устраивал его пока только первый вариант с тем, что Рома просто выкинет все бумажки, даже не заглядывая в них. Он заходит в кабинет, стараясь не смотреть ни на кого, будто лишь от одного взгляда на него, все могут всё понять. Он подходит к своей парте и садится на стул, сразу обращая взгляд в учебник, делая вид, что он читает, хотя перед глазами всё ещё мелькают все возможные сцены, которые могут и даже не могут произойти.

***

Всё оставшееся время Антон и так сидел как на иголках, но когда на последнем уроке в кабинет со стуком вошла Полина, держа в руках несколько цветных валентинок, он и вовсе пожелал провалиться под землю. Пока она подходила прямиком к парте Ромы, Антон успел и в Бога поверить, и помолиться, и взять на заметку идею с протыканием горла ручкой, и чём только можно. — Это всё тебе. - она улыбнулась, положив все бумажки на парту перед удивившимся парнем, который явно был не готов к такому количеству признаний. По классу прошло похвальное и удовлетворительное: «О-о-о», а Бяша даже присвистнул, хлопнув в ладоши. Антон на секунду почувствовал укол ревности, за что потом отругал себя, ведь ревновать он права особого и не имеет. Но тем не менее осадок от того, что у Ромы очень много поклонниц, остался, отдавая горечью во рту. — Полин, это тебе. - Антон даже не заметил, когда в класс успела войти Катя, держа ещё какое-то количество цветных бумажек и картонок. Девушка передала Морозовой две блестящие картонные открытки в форме сердца и, положив себе на парту пару валентинок, продолжила их раздавать. Но за этим Петров уже не следил. Поджав губы и пытаясь игнорировать тревогу, страх и ненормально быстро бьющееся сердце, он смотрел за действиями Пятифана, который перекинулся парой слов с Бяшей и начал перебирать валентики. Самый прекрасный исход из всех возможных, когда Рома просто выкидывает всё в мусорку, не читая ничего, уходит, махнув рукой и желая удачи. Антон забыл и как дышать, и как двигаться, и вообще как существовать, поэтому просто застыл, смотря на то как Рома читает слова в сделанной вручную открытке и улыбается. Очередной укол ревности немного вернул в реальность и он осознал, что следующим, что в руки возьмёт Рома, будет именно его письмо. Ему резко поплохело. Голова закружилась, перед глазами на секунду потемнело, дыхание снова сбилось не в первый раз за сегодня, а к горлу подступила тошнота. Он будто в замедленной съёмке видел, как Пятифан поднимает с парты тетрадный листок в клетку и резко поднимается с места, выходя из кабинета, даже не получив разрешения учителя. Он выбегает на улицу, где его мгновенно окатывает холодным февральским ветром, из-за чего щеки закололо, но он не обратил на это внимания. Воздуха катастрофически не хватало, сердце билось слишком сильно, принося почти физическую боль, а голова потяжелела. Он присел на первую ступеньку, не замечая ни её холода, ни того, что ткань начала намокать из-за подтаявшего снега, и запустил руки в волосы. Было страшно. Очень. Он боялся снова вернутся в кабинет, снова посмотреть на Рому. Он хотел прям в том, в чём есть, взять и убежать домой, запереться в комнате и не выходить оттуда никогда. Он жалел о том, что сделал, жалел, что сразу не выкинул это письмо. Он понимал, что всё разрушил. Даже если Рома и не поймёт, что написал это именно его друг, Антону будет всё равно не по себе от осознания, что он когда-то написал ему о чувствах. Перед глазами встали слёзы, тело подрагивало не только от холода, но и от постепенно поступавшей истерики. От каждого вдоха горло обжигало, а нос щипало так, будто он черным перцем дышал. Сердце тоже отдавалось еле ощутимой болью, непонятно откуда взявшейся. Он настолько ушёл в себя, в свои переживания, в свои мысли, что даже не услышал приближающихся шагов за его спиной и не заметил как рядом с ним на ступеньку кто-то сел. Слёзы текли по щекам, обжигая щёки. Он кусал губы, чтобы не давать волю рваным вздохам и всхлипам, которые так и рвались наружу. Он снимает очки и закрывает лицо руками, начиная чувствовать холод зимнего месяца. Ветер забирался под рубашку, заставляя вздрагивать сильнее. — Я тоже люблю тебя. - тихо послышалось справа. Антон застыл и даже подумал, что ему показалось, пока он не надел очки и не посмотрел в сторону, на сидящего рядом Рому, который смотрел куда-то в лес, но потом перевел взгляд на него, смотря в покрасневшие глаза. Слёзы перестали течь, дышать стало чуть легче, а сердце по-прежнему билось как не в себя, когда смысл сказанных только что слов дошёл до его ума. На щеках появился румянец, а глаза снова заслезились, но только уже не из-за истерики, а из-за других чувств, которых снова стало слишком много. Внутри будто взорвался фейерверк. Радость, неверие, счастье и остальное похожие чувства сбились в один ураган и начали вихрем крутиться внутри, разгоняя и бабочек в животе, который теперь не сковывает страх. — Что? - голос у Антона был тихий, немного сорванный и сочился неверием. Рома, улыбнувшись, хмыкнул и поднялся на ноги, протягивая руку Антону, который ухватился за неё и поднялся, даже не успев осознать это. Пятифан не отпустил его руку и снова взглянул в его глаза. Антон снова ощутил как сейчас опять заблудится в ночном лесу его глаз. Повисла тишина, прерываемая лишь завыванием ветра, шелестом леса и их дыханием. Какое-то время они так и стояли, смотря друг другу в глаза и просто утопая в этом моменте. Но Рома сделал полушаг вперёд, оказываясь почти вплотную к Антону и рассматривая его уже с более ближнего расстояния. Он протянул руку и поднял лицо Антона за подбородок, чуть склонившись из-за очевидной разницы в росте и улыбнулся. — Я тебя тоже люблю. - шёпотом сказал он, выделяя каждое слово. У Антона от этих слов закружилась голова, а ноги подкосились, из-за чего он чуть не упал, но его подхватили руки, которые он не раз рисовал в блокноте, заставив его оказаться в объятиях человека, который столько времени не даёт ему спокойно жить одним своим существование. Их лица были в опасной близости, такой, что их носы соприкасались, и Антон на губах чувствовал чужое тёплое дыхание, разгоняющее табуны мурашек по телу. Он впервые видит Рому в такой близости, от которой он кажется ещё красивее, а глаза ещё более глубокими. Спустя ещё какое-то небольшое количество времени, Пятифан поддаётся вперёд касаясь чужих губ невесомо, будто спрашивая разрешения, но, почувствовав, как его шею несмело обвили Антоновы руки, он притягивает его ближе, чуть смелее касаясь нежных губ, но всё ещё с особой аккуратностью, будто может испугать. Антон плавится, не смотря на холод на улице. В любом касании Ромы была такая нежность, что хотелось кричать, бегать и прыгать, как ребёнок, от счастья. Кроме нежности был ещё и необычный трепет, от которого тепло разливалось по груди, согревая всё тело изнутри. Рома проводит языком по нижней губе и, когда чужой рот чуть приоткрывается, скользит им внутрь, углубляя поцелуй, отчего Антон наверняка взорвался, если бы мог. Он обнимает его крепче, притягивая сильнее, будто боясь отпустить, будто если он опустит руки, то Рома испарится, как плод воображения. Громкий звонок, оповещающий об окончании последнего урока, прервал их, заставив отстраниться друг от друга, но ещё несколько секунд они стояли в объятиях, продолжая смотреть друг другу в глаза, пока Рома позже не ослабляет хватку и, с явным нежеланием, убирает от себя и руки Антона, понимая, что их могут заметить в окно. — Тебя проводить? - тихо интересуется Пятифан, неловко почесав затылок. Антон заметил лёгкий румянец на его щеках, что очень умилило. — Да, давай.