Madness

К несчастью, подавленные эмоции не умирают. Их заставили замолчать. И они изнутри продолжают влиять на человека. Зигмунд Фрейд

***

       - Можешь покурить. - - Раздался, как свист свирели, голос позади Аластора, такой отвратный и до боли, плавно проходящий сквозь ушные перепонки и каналы прямо в мозг, словно иглы втыкаясь в него, неприятный голос. Казалось, что таким придурковатым голосом можно было бы и убить человека, поговорив с ним наедине достаточно долго. Но пришлось откликнуться на это высказывание, словно какая-то шавка, отзывающаяся на команды своего хозяина. Но манеры, даже с таким, если так можно выразиться, человеком как Самаэль, увы, были необходимы. Лишь настоящее хладнокровие и великолепный пафос в голосе могли в теории заставить отцепиться этого урода, прогнать прочь и никогда не слышать его речи вновь. Но всё это лишь останется невыполнимой, но столь желанной грёзой, ничего не остаётся кроме того, как взглотнуть подступающую к горлу желчь, что сжигала горло и побуждала рвотные рефлексы своим мерзким и неприятным вкусом, и, прикусив нижнюю губу произнести слова:       - Я не курю, Ваше Нисшество.        Голова неестественно повернулась за спину, словно то была сова, а не простой и жалкий грешник, и опустил взор своих алых очей с прищуренными веками, создавая ощущение, что вместо глаз у него две узкие щели, смотря на весь этот жалкий и ослепительно белый внешний вид Морнингстара.        - А теперь попрошу вас покинуть данное помещение, оставляя меня наедине с моими мыслями, позволяя мне уйти в астрал, дабы не видеть вашу уродскую физиономию каждый раз, когда я смотрю на пол.        Голова вновь обрела первоначальное положение, уставив нервный взгляд в буквы книги, которая была зажата в ладони правой руки, казалось ещё чуть-чуть и она разлетится под гнётом её обладателя. Но отвлечься на плывущие строки были невозможно; буквы падали в омут, смешивались и выплёскивались совершенно незнакомыми и не несущими никакого явного смысла словами, будто вихрь пронёсся по каждой странице и заставил каждую аккуратно напечатанную буковку распасться на бесформенные кляксы и растечься по страницам. Стиснув зубы до щелчков в челюсти, можно было бы с лёгкостью почувствовать то напряжение в зубах, которым он пытался заглушить каждый звук и вернуть себе свои когнитивные способности. Сама мысль об блондине убивала сознание, впрыскивала яд, заставляя непроизвольно впадать в озноб от злости и всей той ненависти, которая будто хранилась специально для этого существа. Все эти мысли вызывали ужаснейший диссонанс в черепной коробке, можно впасть в ступор от такого неожиданного потока отвращения, казалось бы почему именно к нему? Ответ прост; Люцифер был полной противоположностью Радио Демону, несмотря на устоявшиеся устои о том, что две противоположности притягиваются, пожалуй, в их случае, если они и начнут притягиваться друг к другу, то ради того, чтобы притянувшись разбиться вдребезги, оставив за собой, словно удар метеорита об Землю, огромную воронку взаимной ненависти. Вся душа трещит по швам, слыша вновь этот голос:       - Ну же, Господин Аластор, не будьте столь строптивыми, я обратился к вам со всей своей возможной добротой, не держа внутри себя никакого злого умысла.       Холодные руки коснулись плеч, по ощущениям пытаясь впиться в ключицу и вырвать её напрочь, повесив как трофей у себя в одиноком замке, и каждый раз смотря на кости усмехаться над ним, самим Аластором. Непотребства да и только. Каждый нерв под давлением чужих рук напрягся, заставляя машинально отбросить бумажный вид досуга прочь, разламывая твердый переплёт об пол, оставляя целлюлозу для съедения каким-нибудь букашкам. Руки легли на подлокотники, начиная истошно царапать дерево, сознательно представляя, что вместо них окажется глотка Люцифера. Да, пускай там окажется нежная кожа Люцифера, которую не составит труда растерзать и бросить на съедение голодным стервятникам. Кровь, ощутив импульс, которым послужил стоящий позади, начала в спешке перекачиваться к мозгу, заставляя от такого неожиданного большого прилива ощущать головные боли и спазмы. Ужасно болели виски, а нижние веки дёргались в такт болевым ощущениям, удваивая боль. Пускай будет боль, но не это чмо сзади. Пушистые уши, которые предательски выдавали всё настроение Аластора и за это были невзлюблены ещё в первый день в Аду, прижались крепко накрепко к макушке головы, к красным волосам, желая слиться воедино, в один сгусток ненависти к блондину. Сглатывая очередной подступающий рвотный позыв, он прошипел помехами:       - Вам-то в целом не нужно обращаться ко мне. А ещё, хочу подметить, что нарушать чужое личное пространство весьма низко с вашей стороны. Будьте добры, перестаньте тревожить меня из-за всякой не имеющей никакого смысла фигни, и, наконец, в конце концов крайне советую вам заняться воспитанием своей дочурки, ведь если объективно оценить ваши взаимоотношения, я могу с уверенностью сказать, что я сделал для неё куда больше, чем вы за всю её жизнь вместевзятую. Я думаю, что меня можно даже считать её отцом больше, чем вас.       Из уст непроизвольно слетели эти слова, как стая неуловимых птиц, высвободившихся из плена. В конце концов, в них была доля правды, но это была явно не та правда, о которой стоит говорить закомплексованному существу, чей психологический возраст едва достигает подросткового. В глубине души поселилась тревога за сказанное с пылу. Дивергенция расползлась по всему телу, вроде и хороший подъёб олуха, но что-то явно переменилось в настроении Самаэля, и это отлично, даже слишком, чувствовалось. Хоть его руки и оставили несчастные плечи в покое, но воздух сам потрескивался, будто от огня или возможного раската грома. Наконец, по ощущениям спустя десятилетия раздались слова, словно выходившие прямиком из сердца, наровясь пронзить Аластора прямо в его улыбающуюся харю и навсегда снять занавес фальшивого счасться:       - Если ты правда считаешь себя отцом более лучше, чем я, то предлагаю проверить кто из нас годится лучше.       После упавших слов, будто то была тяжёлая ноша в несколько октильон тонн на душе ( Если бы они были материальными - можно было бы с уверенностью сказать, что они бы разбились об деревянный пол и каждый осколок впился в ноги Аластора, разрывая их и протыкая насквозь), худые, но явно перенасыщенные той же ненавистью, что горела и в нём самом, и сильные руки обрушились на плечи, заставляя сгибаться тело в неестественной позе, теряя полностью равновесие под собой и падая торсом на чашку кофе и книжный столик, чуть ли не ломая его, как фасад былого рассудка. Весь сия акт, совершённый совершенно неожиданно для Радиоведущего, заставил дифференциацировать остатки всего разумного, что поселилось в голове, сумев из всей этой суматохи и коллапсов в головоной коре выдавить слова, которые явно не повернули бы ситуацию в его пользу, а загубили бы невозвратно:       - Пошёл нахуй.       Ужасно больно выдавливать из себя даже этот набор слов, будто со сломленным достоинством сломались и голосовые связки. Но белые руки, уже как у себя дома, гуляли по всему телу, покрывая прокалывающейся дрожью всё тело, чуть ли не до онемения. Одна рука мёртвой хваткой вцепилась в тонкие запястья Демона, расположенные за головой. Ноги бились в конвульсиях, пытаясь оттолкнуть прочь этого чудика и никогда боле не встречаться с ним. Глаза налились страхом за своё будущее. Голова лежала на столике, плотно впечатываясь в древесину щекой. Как же отвратительно смотреть на эти хитрые, лисьи глаза, которые так и смотрят на задницу. Ужасно. Нет никакого ни малейшего намёка и желание лицезреть всё это своими глазами. Зиждить это, принять свою судьбу, как олень отдаётся в хваткие и свирепые пасти волков, принимая свою смерть. Это было куда хуже, чем просто сдохнуть от этих рук, которые уже задрали сюртук, обнажая хвостик, который то метался по сторонам при всякой ненавистной мыслишки, то сжимался, прижимался к остальной части тела от боязни и тревоги. Неподконтрольный хвостик, наконец, подвергся пыткам в виде прикосновений со стороны Самаэля, пытаясь увернуться от длинных пальцев, скрыться куда-то, пока из грудины самого оленя раздавалось шипение, как от зверя, загнанного в угол, готового сражаться за своё существование. Но его достоинство было давно разбито, расколото об скалы и вывернутое наизнанку, выброшенное глубоко на свалку остальных чувств. С лица давно слетела улыбка, дав волю истинным чувствам и фобиям. Второе тело навалилось сверху, вдавливаясь тазом в оленью задницу, словно издеваясь и готовя к той участи, которую явно хотелось лицезреть в последнюю очередь. Руки зашли глубоко в шевелюру, теребя патлы между пальцами и аккуратно дотрагиваясь ушей, кусая кончики и вырывая клочки красной шерсти, что и так из-за стресса сыпалась ошмётками. Былая вкрадчивость и ореол самолюбия давно покинули нутро, как крысы бегут с корабля во время шторма и бурь. Мозг растекался и отказывался принимать всё происходящее взаправду, но руки Люцифера перестали обхаживать волосы, плавно спускаясь до бёдер Аластора, начиная стягивать плотно натянутые штаны прочь. Полностью впадая в безумство и дичайший животный страх из гортани вылетает, как рой свирепых пчёл, сдавленный крик, такой прерывистый и отчаянный, становившийся громче на октаву с каждым опущенным нанометром штанов. Ноги уже давно парализовало от этих событий.        Но, совершенно не ожидая такого поворота событий, он услышал позади себя раскатистый хохот и смягчение хватки рук, после совсем отпущение его с оков. Истошный смех был ещё хуже, чем быть выебанным. Его достоинство словно схватили за глотку и зарезали, проткнули ножом раз пятьдесят, прежде чем разбить об острейшие скалы. Всё это разбивало мораль и устоявшиеся устои в голове, заставляя неметь всё тело в попытках в анализ происходящего, пока истеричный смех разрывал уши до невыносимой боли. Будто всё это низкосортный диафильм, снятый какой-нибудь детворой. Его выставили посмешищем, но хотя бы не публично, можно сказать натянутое спасибо и на этом. Внешняя агрессия мигом сменилась на внутреннюю, начиная ненавидеть себя за такую беспомощность. Наконец, собрав крупицы разума в маленький ворох, он даёт назад, плюхаясь на кресло, переставая ощущать реальность в привычном понимании. Конструктивные и деструктивные эмоции испарились, как влага в 40- градусную жару, не оставляя за собой ни намёка на себя и полностью пропадая из души явно не на маленький срок. Адекватное восприятие было разрушено, убито и истоптано. А сзади лишь раздался самодовольный голос:       - Можешь закурить.       Именно то, что могло хоть на немного сбавить накопившийся за короткий промежуток времени стресс, помимо крепкого алкоголя, естественно. В руку сунули пачку сигарет Camel. Достав одну, он подносит её к обсохшим губам, зажигая. Вдыхая в лёгкие невообразимо лёгкий и приятный пепел, заставляя оседать на дне, на котором поневоле он сам и оказался.