Инфернальный и милосердный.

Уже тогда, когда в руки попал последний целый экземпляр скандальной рукописи "Понтий Пилат", которую чуть не поставили в театре, Воланд знал, что хочет роман о его похождениях по новой, на первый взгляд, Москве именно от автора этого непризнанного шедевра. Ему нравились писатели, непосредственные писатели, которых не заткнут ни критики, ни законы и устои. Мастера тем вечером, возле ресторана он узнал легко и, разговаривая, не скрывая интереса и возбуждения, о современном обществе и новых идеях писателя, воплощения которых не суждено увидеть широким массам, он понял, что это более и не понадобиться, а писать Мастер будет лишь для него. Он подкидывает небольшую идею, что сразу наполняет писателя вдохновением, а голову уже вырисовывающимся сюжетом и главами. Он оставил визитку и без того зная, что имени его не забудут, а если понадобится, то Воланд сам найдёт Мастера. Тогда писатель сам подписался на это, зная, что труд не оценят массы и работа по сути бессмыслена. Глупо рассчитывать на то, что это когда-то напечатают. Из Сатаны, изучающего со своей свитой людей и столицу вышел неплохой персонаж, и сюжет интересный, пока в нём не появилась Маргарита, со своей перетягивающей внимание, но и дополняющей картину несуществующего мира линией, которая ещё сыграет свою роль. Нет, Воланд нисколько не ревновал и его не задевало то, что больше внимания в романе (как минимум название) будет уделено ей, этой очаровательной ведьме. Новые главы первой удавалось прочесть всегда ей, и Маргарите произведение нравилось не меньше Воланда. Ей хотелось жить романом, чтобы написанное стало частью её посредственной несчастливой  жизни, как отвратительно жёлтые цветы. Она хотела, чтобы Мастер взял её с собой в этот мир. Воланд же, вечерами, развалившись на диване в заполненной книгами и записями мастерской, в которой порой и места для шага не находилось, читал черновики глав, изредка усмехаясь точности и реалистичности. Да, именно то, каким уже видит роман сам Сатана. Разноцветные хищные глаза бегали по строкам, написанным не очень аккуратным, спешащим за мыслями в голове, почерком; эти глаза насыщались смыслом и жизнью, вложенными в каждую букву; вслух Воланд зачитывал понравившиеся моменты, иногда предлагал, что добавить, но чаще разделял мнение Маргариты и нравилось ему абсолютно всё.  Изредка он отрывал взгляд от текста, наблюдая за Мастером, что продолжал работать без отдыха, окрылённый вдохновением и любовью. Интересно, кому отдаст предпочтение Мастер, если мнения двух его муз разделятся: Воланду, на чьём образе роман основан, или Маргарите, которая поддерживает ослабший дух и не позволяет бросить работу погружённому в сомнение писателю? Между собой Мастер и Воланд говорили на немецком. Да, дьявол знает все языки, но слушать этот приятный, ложащийся на слух немецкий, почти без русского акцента, звучащий усталым голосом Мастера... Ему нравилось наблюдать за тем, как он работает, чувствовать текст вместе с ним и чувствовать, как он постепенно становится одержим собственным детищем; как он погружается в историю глубже, теряет связь с этой реальностью, остаётся в которой он только из-за любимой Маргариты и Воланда – его муз, без которых закончить роман невозможно. А где теперь реальность? И стоит ли возвращаться туда, когда все они здесь, в этой несуществующей Москве, в которой они выше всех этих ужасных людей? — Знаешь, мне кажется, всё это бессмысленно, — говорит Мастер, блистая своим немецким, закуривая. Слишком поздно он пожалуй это понял. Вокруг беседки пасмурно и вот вот польёт весенний дождь, накрывающий сад, который оставит после себя холод и сырость. — Нет-нет, нужно продолжать, у тебя отлично получается! — отвечает Воланд с толикой наивности в голосе. Но нет, Мастер уже ввязан во всё это и никакая Маргарита не поможет вернуться в серую реальность. Этот воображаемый мир для всех лучше. — Почему бы тебе не добавить подробностей о нехорошей квартире? Или подробнее написать о свите Сатаны? — воодушевлённо, с широкой, будто разрезанной острой улыбкой и горящими даже через очки глазами, рассказывал Воланд. Синяки под глазами писателя росли, щёки и подбородок покрывались щетиной.  Воланд чувствовал нарастающее безумие, поглощающие чужое сознание. Строки писались уже почти сами собой, и рука, пусть дрожала, но писала. Мастер как-то чертыхнулся, мол: "чёрт возьми", а профессор, читая главу, усмехнулся собственной мысли, что чёрт непременно возьмёт, и уже берёт сполна.  Роман обязательно будет закончен. Даже если подчерк всё более нечитаемый, руки дрожат, ручка выпадает из рук, страницы пропитаны слезами и потом, – но точка будет поставленна, даже если из-за нехватки чернил придётся писать кровью. Он выпьет Мастера, его душу, до дна, до последней алой остывшей капли, если придётся, как пьёт кровь из расколотого черепа на своём балу. Кстати, об этом тоже следует написать! Даже в театре, спектакль в котором абсолютно противоречит сюжету и задумке романа, он видел всё новые и новые сцены. Вот Воланд сидит высоко над сценой, оглядывает ошеломлённую и потрясённую публику в зале, а свита его, в виде кота Бегемота, Коровьева и Азазелло, разгоняя актёров, играется, устраивая людям некие испытания. Что исскусит народ? Конечно деньги, представление и материальные вещи, в виде роскошных платьев, духов, сумок и прочего шмотья, который нынче не достанешь. И всё это безумие мешалось с мыслями о Маргарите, но всё меньше её упоминание появлялось между строк романа. Поэтому вторая часть почти полностью посвящается ей. Иногда, когда Мастер всё же отрывается от листа, он смотрит на персонажа своего произведения воплоти, что почти всегда рядом. Писатель видит в радужках глаз отражение огня в печи, напоминающее пламя и лаву, бурлящие в самом аду, мелькающие и в тёмных глазах напротив, сам ужасается и продолжает писать. Он всем нутром чувствует, что перед ним сидит не простой профессор, а Дьявол, о котором он пишет. А может это просто он сходит с ума? Может он и совсем один сейчас в этом подвальном помещении, где только печь, стол, книги и пыль. И с написанными страницами не справится огонь, не справится цензура, законы и запреты. Пусть эти рукописи, дышашие несчастной душой создателя, не увидит народ, что не поймёт и даже осудит,  они окажутся в руках Воланда и вечерами будут тешить лишь его, умиротворённо сидящего в квартире, где ранее жили Лиходеев и Берлиоз. Мастер не думал, что так захлестнёт его сюжет этого романа. Строки лились одна за другой, а лишних черновиков становилось всё меньше – все они складывались в единую картину. Писатель чувствовал, как тьма, огибающая стол, его силуэт и слабое пламя свечей, трепетающих от непонятно откуда взявшегося сквозняка, словно выжидала новых страниц сюжета; а из неё, за спину Мастеру, глядела пара глаз:  один ядовито-зелёный, змеиный, совсем не человеческий, а другой, что почти сливается с этой бесконечной, поглощающей тьмой. После того, как Маргарита уходила, он сразу садился и продолжал писать, изредка делая перерывы на курение. Но в дыму он не чувствовал привычной горечи на языке и в горле, почти не чувствовал себя живым в целом – всё накопленное вкладывалось в строки, что он так хотел сказать, понимая, что нет никому дела, кроме самой Марго и, пожалуй, Воланда. И проваливаясь в сон, когда гасли свечи и свет в комнате оставался только от небольшой печки, тогда его волос нежно касались чужие пальцы, вплетаясь в отросшие пряди. Над ухом слышится чужой низкий голос с грубоватым немецким акцентом: – Отдохни, Мастер. – и тело обмякло на жёсткой поверхности стола, которую смягчали лишь слои устланной бумаги.