Последняя просьба

      Знаешь, я так... так разочарован. Впервые. Обычно я смеюсь над такими вещами, но ты. Ты гад! Ты покинул меня просто так, еще и с такой просьбой! Ты хоть понимаешь, кем меня сделал...?       Я разучился говорить, больше не выхожу к остальным. Я не хочу никого видеть, кроме твоего овального строгого лица, облитого мраком. Да, я пошел в литературу, теперь мне ничего не остается, кроме как взяться за книжку. Это помогает держать себя в руках.       Эх, бессмысленно. Выкинуть.

Оборванный кусок листа полетел в урну с противных шорохом

В а р у: Начать заново, в чем проблема... (вздыхает) А какой смысл, если он меня не слышит.

Он отрывает еще один кусок и начинает грызть ручку зубами

В а р у: А почему бы не написать стих? Нет. Нет, Вару, скоро похороны. Ты должен приберечь своей недавно раскрытый талант на потом... (встает и хватается руками за голову) За что, за что! Зачем он это сделал со мной... Зачем?! Кто я теперь...

В дверь постучали. Вару накинул черный плащ, размером вдвое его больше.

В а р у: Никого нет дома. (всхлипывает)

Шаги утихли. Он снова остался один в комнате.

В а р у: Зачем же ты меня так мучаешь... Вернись, прошу! (рвет волосы на голове, зная, что он не вернется)

Из ниоткуда подул ветер. Вару насторожился. Он начал охватывать взглядом всю комнату.

В а р у: Твоя комната всегда была для меня загадкой, Пик. Теперь я буду здесь жить, хоть что-то будет на память. Зачем ты сжег все свои вещи, идиот?!

Он сел на удобное, мягкое шершавое кресло и провалился в воспоминания.

***

      А ведь мы просто гуляли по тихой улице. Сырость мне впивалась в ноздри, я просил уйти домой, но ты бросал на меня раздраженный, полный опасных угроз, но и одновременно хладнокровный взгляд. Он всегда был мне противен, но отдавал какой-то умалишенной идеей. Я не понимал эту идею, как бы не вглядывался в эти тонкие изящные зрачки. Не такие изящные, как твой характер.       Ты бормотал себе что-то под нос и я не вмешивался в этот монолог. Только изредка смотрел на лужи с моим искривленным отражением. От моего хохота над этими лужицами твоя рука машинально по рефлексу давала мне по затылку.       Ты был таким некрасивым для меня. Густые невыщипанные брови, непонятные зажмуренные треугольные глаза, большой нос и пухлые губы. Разве это можно назвать красивой внешностью?       Кажется, я не понял и этого вопроса тогда.       Прошли несколько торговых центров, скривленных, как те злые старушки, домов, мне стало скучно. Я начал глупую беседу. —Пик, жить тяжело и неуютно? Ты тогда так накинулся на Фелю с этим вопросом.       Ты прикусил губу, как бы давая знать, что не хочешь об этом говорить. Как жаль, что я поумнел намного позже. —Ну скажи. Я вот считаю, что лучше жизнь, чем смерть.       Ты бросил на меня возбужденный интересом взгляд. —Тоже мне оптимист нашелся. Для меня стакан наполовину пуст. —И чего ты так дуешься всегда? Я раздражаю, а? Раздражаю? Давай, скажи, что раздражаю!       Я вел себя, как гиена, но знаешь — лучше уж так, чем заболеть анорексией и шевелиться с невыносимой болью. Ладно, я не жалуюсь, тебе было больнее. —Нет, не раздражаешь. Бесишь. —Ути-пути, маленького Пикушу бесит грозный валет, хех-хех. —Я предложил тебе сюда пойти не для того, чтобы ты жалко пытался меня унизить. —Жалко у пчелки.       Я не считаю этот диалог позорным. Я не считаю свой характер позорным. Может немножко... Вот, что ты со мной сделал!       Гулянье это затянулось и я в сотый раз предложил пойти домой. Но ты был упрямым, и мне это нравилось. —Так вот, почему для тебя жизнь неуютная и тяжелая? Вроде кричать на непослушных детей — это нетяжело. —Жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать, — ты это сказал про себя, где-то витая в мыслях, но меня эти мысли так зацепили и кольнули. Сладостное ощущение желания тебя подколоть исчезло. Мне стало... страшно. —Что...?       Ты обеспокоенно обернулся. —Откуда ты знаешь, каково это — умирать? —Видел разок. Она была такой счастливой, падая с крыши. Таких счастливых глаз я еще ни разу не видел, даже у Феликса, когда у меня было хорошее настроение. И я понял, вот оно — счастье, о котором нам так непонятно разъяснил создатель. —Оу. Хм... —Ага, нечего сказать? Я тоже может быть хочу счастья. —Мне... — у меня в горле пересохло, я понимал, что это неправда, но могу ли я, Вару, судить об этом? Сейчас уже могу, — мне кажется, это не счастье.       Ты осудительно посмотрел на меня. Этот холодный взгляд остался у меня следом на шее. Немного ниже уха. —Счастье для каждого разное, как он сказал. —Но... нам сказали, что, как бы... эм... Ну, смерть — это "ты больше никогда никого не увидишь, не услышишь, не ощутишь, а они не услышат больше тебя". —И ты веришь? —А ты? —... —Ладно, да, и так понятно. Так, а когда она упала с крыши, она говорила?       Ты остановился. Замешательство виднелось у тебя в глазах, но ты маскировал это чесоткой затылка. —Нет. Не говорила. И не моргала. Истекала кровью и улыбалась. —И ты думаешь, это норма?       Твои неаккуратные брови, как всегда, сдвинулись в одну гримасу недовольства. —Чего ты пристал ко мне? Иди вон. —Эй! Ты сам меня сюда позвал, а теперь прогоняешь?! —Ты мне надоел.       Я не чувствовал себя обиженным, наоборот довольным. То есть, мне тогда так казалось. —Ну спасибо, — я отвернулся и насупился, кислую мину мою ты не заметил. —Не надо благодарности, валет. —Если ты забыл мое имя, могу напомнить.       Ты томно вздохнул, а мог бы и обозвать меня как-нибудь, исказить мое простенькое, значительное имя "Вару", подстроить рифму. Но ты этого не сделал...       Не помню, что произошло дальше, я свернул на дорогу. Зебра была очень далеко и белые полоски виднелись аж возле поворота длинною во всю жизнь. Так что я пошел переходить дорогу налегке. Легкомыслие — мое второе имя. Было вторым. —Ты куда, идиот?!       Свет фар. Мой испуг. Мое окаменелое тело. Я все это помню. Но то, как ты кинулся на меня, спасая, я вспомнить не в силах. Ударившись головой об асфальт, я видел перед глазами только растекавшуюся кровь по мокрым камешкам и колесо машины. Она остановилась, и это единственная вещь, которая меня тогда порадовала.       Естественно, никаких очков на мне не было, лишь осколки мешали развидеть все, что произошло. С огромным головокружением, резкой болью, будто ко мне пристал дятел с металлическим клювом, я присел на колени. Надо же, ты сидел рядом со мной, весь в... кусках... чего-то липкого, мягкого и красного... я уверен, ты видел точно такую же девушку, упавшую с крыши.       На глазах я почувствовал тяжесть соленых слез, хотя Куромаку говорил, что соленая вода легкая. Я прислонился к тебе, непонятно зачем. Голова уже не соображала совершенно, я не знал где я, кто я. Но я знал, что должен быть рядом с этой фигурой с чудными пушистыми верхушками волос в виде рогов. —Вару...? Вару, ты в порядке...?       Я не узнал голос из-за твоего милого ласкового тона и продолжил смотреть в пустоту, окроплять твою рану слезами. —Вару, не молчи. Мне нужно знать, что с тобой.       Этот приказной вердикт заставил меня прийти в себя. —Пик, что ты натворил?       Мне было темно в глазах, хоть и был полудень. Но твое освещенное солнцем лицо было мне видно отчетливо. —Жить тяжело и неуютно, Вару. Зато сейчас мне уютно умирать. —Что значит... что...? Что ты...       Я упал на тебя камнем, будто хотел добить, но просто обессилел. —Можешь исполнить мою последнюю просьбу? Ты ведь мой валет. Ты должен это сделать. —Я? Я должен? Ну да... я ведь твой валет... — мой мозг не придумал ничего лучше, чем обрывисто хаотично повторять все за тобой. —Ты готов? —Д-да. —Поцелуй меня.

Вару приподнял голову и открыл глаза. На щеках слезы, в глазных яблоках первоначальное удивление.

В а р у: Я так и не сделал этого... Я испугался. Прости, я испугался, я тебя не любил! Раньше не любил. Слышишь! Раньше! Чего тебе стоило хотя бы минутой позже умереть, когда меня осенило?! (сильно всхлипывает и придерживает рукой голову, облокачиваясь на ручку кресла) Я поцеловал тебя на минуту позже... На минуту! Твои холодные обескровленные губы. Почему ты не подождал... Что ты сделал со мной?

***

Знаешь, осознание любви к кому-то может прийти сразу. Этот человек пойдет к своему идеалу, жарко все выскажет и останется счастлив. Пусть это счастье и будет длиться всего пару лет, может месяцев. А потом либо осознание уже не чувств, а ошибки, либо рутина. Бесконечная рутина до старости. Я же не испытал этого заветного счастья, когда сама судьба мне подарила эту возможность. Очень жестоко, тяжело и неуютно подарила. Я не один такой на Земле, но и не из многих. Многих все же настигло счастье, секундное, минутное, но счастье! А я почувствовал холодный испуг. Темный, густой, как смола, он обездвижил счастье, которое плыло ко мне на встречу тягучим медом. Плыло и не успело.       Я думал, что я не приду увидеть твой красивый темно-фиолетовый лакированный гроб. Но я передумал. Я приду, я выскажу свое уважение и свою любовь к тебе. Быть может, ты услышишь это из небес и вот тогда я буду счастлив. Поистине счастлив. Избавлюсь от депрессивных мыслей. Ведь сейчас я похож на тебя... Ты хотел умереть, тебе судьба принесла на блюдце эту возможность. Я хотел умереть еще недавно, писав на этих жалких, как мои ранешние унижения, листочках о своих тупых пустых чувствах. Но нет, я не буду оканчивать жизнь печально, как ты, не увидев взаимной любви под самый конец, под одну минуточку страданий! Я приду к тебе на могилу и скажу, что ты был прав. Жить тяжело и неуютно... но тяжелее умирать.       Это не дало счастья ни тебе, ни мне. Но когда-то мы встретимся. Ты меня не узнаешь, клянусь, я очень изменился. Благодаря тебе, любимый мой...

Я не стесняюсь больше писать об этих бархатных поднебесных чувствах, текущих во мне. Я не стесняюсь развивать свой талант в писании подобного, и не стесняюсь развиваться сам, я быстро повзрослел благодаря тебе и лишь тебе. Я люблю тебя, и буду любить до самой своей смерти, мой загробный Пиковый король

      Распрощавшись и положив цветы на каменную, красивую и несвергаемую, как сам Пик, могилу, он заплакал горящими надежд слезами. Слезами такого душевного удовлетворения, которому бы сам Тургенев обзавидовался.       Пришедши домой, Вару впервые улыбнулся. Его обняли, приютили, зауважали. "Ты так изменился" — говорили они. "Ты так изменился..." — с ноткой грусти и гордости принес из далекой синевы неба ветер голос Пика ему в сознание.       Оставшись в комнате возлюбленного, спокойный молодой человек принял радостное выражение лица. Облитый лучами весеннего солнца, он больше не приподнялся с этого кресла, вдыхая грудью свежий майский воздух, летящий навстречу веснушчатому лицу из приоткрытого балкона. Входящие клоны и не сразу поняли, что Вару умер.