Not in the Same Way

Жан пытается не вздрагивать каждый раз, когда загораются вспышки камер. Он сидит на втором ряду вместе с остальными игроками «Воронов» в небольшом зале, наблюдая за пресс-конференцией: прямо напротив за длинным столом возле микрофонов расположились Кевин, Рико и Тэцуджи. На подобных мероприятиях они появляются крайне редко — обычно тренер против разговоров с журналистами, — но сегодня, кажется, всё было проконтролировано заранее, и он сидит вполне расслабленно. Напряжён из этой троицы только Кевин — но он улыбается своей улыбкой для СМИ, и Жану хочется врезать ему, чтобы он хоть раз перестал притворяться. А ещё Кевин сегодня выглядит так хорошо, что Жану хочется умереть: с матча прошло всего два часа, но Кевин сидит в смокинге, то и дело поправляя галстук, с уложенными волосами и бегающим взглядом распахнутых зеленых глаз. Таких, блять, красивых. — Господин Морияма, — вдруг спрашивает один из журналистов, — разрешите задать вопрос? Сегодня во время матча комментатор обратил внимание на заметную травму одного из ваших игроков, Жана Моро. Однако, просмотрев запись, мы убедились, что во время сегодняшней игры он не получал никаких травм. Подскажите, это несчастный случай на одной из тренировок или что-то иное? Слыша эти слова, Жан вздрагивает так, словно его ударили током. В глазах тут же вспышкой мелькает воспоминание: во время матча у него приподнялась ткань формы в месте, не покрытом защитой, и на пару секунд на всеобщее обозрение была выставлена темная гематома. Жан не уследил. Он тяжело сглатывает, чувствуя, как мгновенно пересохло во рту. Смотрит на всех троих: взгляд Кевина тут же мечется к нему, всего на пару секунд, но такой испуганный, что Жану кажется: он уже мертвец. Рико удивлённо вскидывает брови, глядя на задавшего вопрос с нескрываемым пренебрежением, а вот тренер… Лицо тренера не выражает ничего: и только Жан замечает знакомые искорки ярости в его глубоких темных глазах. — Не совсем понимаю, как этот вопрос относится к прошедшей игре, — начинает он неспешно, растягивает слова, чтобы выглядеть уверенно, — но, да, то, что вы заметили, это результат неудачной тренировки. Он поправится в скором времени, но, как вы могли видеть, это не помешало ему играть. По залу проходит шепот. Жан вжимается в стул всем телом, напрягает пальцы до побелевшей кожи на костяшках. На него оборачивается Люк — один из «Воронов». Он ухмыляется, окидывая взглядом Жана. Почему, блять, они все смотрят на него, как на жертву, которая попалась в лапы хищнику? Жан тяжело сглатывает, смотрит на Кевина: ему спокойнее, когда он видит родной контур носа, изгиб губ, которые знает на вкус, когда вспоминает, как пахнет его парфюм. Он смотрит на Кевина и пытается дышать глубже, — но Кевин не смотрит на него в ответ. — Но, прошу прощения, — журналист не унимается, и у Жана чешутся руки просто дать ему в лицо, чтобы он заткнулся к чертям. — Но мистер Моро практически весь матч был на поле сегодня. Разве ему не… — Сэр, это мои игроки и моя команда, — Тэцуджи перебивает его как можно более вежливо, но ярость в голосе режет ножом. — И, уж конечно, только мне решать, что они должны делать, а что — нет. Это было решением мистера Моро остаться на корте до конца матча. Жан не может сдержать кривой усмешки, когда Кевин наконец переводит на него глаза. Они встречаются взглядами. Жан его ненавидит. Особенно сейчас, когда Кевин сидит весь идеальный, в этом ебаном костюме, с направленными на него камерами, а Жан — смотрит на него из зала и чувствует, как от страха и тревоги сжимается желудок и сковывает легкие. Кевин отводит взгляд. Рико склоняется к его уху, что-то говорит, взгляд Кевина темнеет, но он кивает, и его лицо принимает смиренное выражение. Жан смотрит в упор — на двойку на его скуле. Два и три — цифры, идущие подряд, между ними такая маленькая разница, но какой же огромной и тяжелой она ощущается в такие моменты, когда очевидно, насколько разные положения они занимают. — Спасибо, господин Морияма. Микрофон оказывается у другого репортера. Больше не повторяется откровенных вопросов, тренер немного успокаивается, Рико зевает, когда конференция приближается к концу. И наконец они уходят из зала. Правда, для Жана это «наконец» очень условное: он знает, что не отделается так просто. Он не помнит, как они добираются до Гнезда, не помнит, как он оказывается в спальне Рико вместе с Кевином и Тэцуджи. Жан приходит в себя, только когда трость тренера ложится ему на плечо с глухим ударом, заставляя его опуститься на колени. — Почему я должен отчитываться за вашу небрежность, господин Моро? — спрашивает он по-японски, и Жан тут же начинает извиняться: японский до сих пор не даётся ему, и хотя он понимает все, что ему говорят, почти ничего не может сказать сам. Тренер ударяет немного сильнее, и боль от плеча разливается по всему телу вниз. Жан делает глубокий судорожный вдох, пытаясь не слушать, что ему говорят, но именно за это ему достается дальше: Рико склоняется перед ним и дает ему звонкую пощечину, ухмыляясь. Когда в бок — на ту самую злосчастную гематому — приходится удар ботинком, Жан падает на спину, инстинктивно пытаясь закрыться, но его взгляд почему-то вдруг тянется к Кевину. Кевин смотрит на него во все глаза — большие, распахнутые, два сине-зеленых озера, затянутые водорослями. Но, как только он видит, что Жан на него смотрит, он тут же отводит взгляд. Мгновенно. Жану хочется взвыть от отчаяния, когда он чувствует ещё один удар, и от боли из глаз сыпятся искры. Кевин не смотрит. Боится, не хочет — это неважно, потому что Жан знает, что Кевин — блядский трус. И он никогда не сможет встать на его защиту в ситуации, как эта, хотя вряд ли Кевину за это что-то сделают, если он хотя бы попробует. Возможно, Кевин ненавидит Жана так же сильно, как Жан — Кевина. Ненавидит за то, что привязался, за то, что Жан — одно сплошное гребанное неудобство, за то, что никак не может его забыть и перестать раз за разом возвращаться в его постель. Но Жан никогда его не прогоняет. Потому что в присутствии Кевина он чувствует себя слишком слабым, чтобы противиться собственным эмоциям. Потому что постепенно он становится зависимым.

***

Иногда Жан жалеет, что их общежитие находится под землей. Точнее, обычно ему плевать на такие вещи, но иногда — жалеет, в те ночи, когда не может уснуть, и потому не отказался бы понаблюдать за квадратами света от фар на потолке. Но сейчас в комнате удушающе темно, и боль сковывает его грудную клетку пластом, словно все его ребра — один большой послеоперационный рубец, ещё не успевший зажить, который тянет болью все мышцы и сухожилия. И Жану больно даже дышать, уже не говоря о том, чтобы попытаться уснуть. — Жан, — он вдруг слышит, как его тихо окликают, и открывает глаза. Кевин бесшумной тенью зависает над его кроватью. Его глаза в темноте выглядят еще больше обычного. — Найдется место для меня? Жану хочется ответить «нет». Ему хочется, чтобы у него были силы посмотреть на Кевина тяжелым-тяжелым взглядом и отвернуться к стене. Но Жан чувствует себя отвратительно слабым, когда видит такого Кевина, почти домашнего, в одних боксерах, видит его широкие плечи и растрепанные волосы, вспоминает его запах и тепло его рук. И жажда быть нужным кому-то оказывается сильнее этой ебучей гордости: Жан двигается, освобождая Кевину половину кровати и приподнимая одеяло, чтобы он скользнул под него. С присутствием Кевина сразу становится как-то теплее. — Извини меня, — вдруг бормочет Кевин, ложась на бок и надеясь, что Жан тоже развернется к нему лицом. И Жан был бы рад, да только он понимает, что ребра обожжет огнем от соприкосновения с простынями, — поэтому он лежит на спине. — За что? — спрашивает хрипло, в пустоту. Вообще-то у Кевина сотня причин извиняться, но Жан хочет знать, что именно не дает ему уснуть этой ночью. — За то, что я за тебя не заступился, — чуть помедлив, отвечает Кевин. — Сегодня, да и вообще, за то, что никогда не заступаюсь. Чувствую себя отвратительно, но… я не могу. Жан кивает. Конечно же он может. Может, если правда захочет, но, очевидно — ему это не нужно. И правда, с чего бы? Горечь комом встаёт в горле, но Жан сглатывает через силу и поворачивает голову к Кевину, пытаясь не двигать телом. — Ты не обязан делать это, — отвечает он глухим шепотом. — Я — никто. С чего бы тебе… — Ты не никто, — перебивает его Кевин почти с отчаянием в голосе, — для меня — точно. Жан криво усмехается и пытается игнорировать тот факт, что его сердце подпрыгивает в груди от этих слов. Ему нельзя так чувствовать себя, нельзя надеяться на то, что Кевину действительно не плевать. И он злится на Кевина за то, что он заставляет его так себя чувствовать, злится так сильно, что уже нет сил. Он смотрит на Кевина, смотрит в его глаза, темно-темно зеленые, такие родные. Даже сквозь темноту замечает идеально ровный контур губ, замечает едва видимые морщинки в уголках глаз, машинально тянется рукой вперед, чтобы взлохматить волосы. Замирает с ладонью в волосах Кевина и смотрит с такой глухой тоской, что хочется выть. — Можно я..? — Кевин осторожно скользит рукой под одеялом к талии Жана. — Только осторожно. Очень больно, — отвечает Жан хрипло. — Будет легче, — коротко бросает Кевин, опуская ладонь на голую кожу Жана, разгоряченную жаром боли и одеяла. Двигается ближе. Жан по-прежнему лежит на спине, но его голова — на боку, и он смотрит на Кевина так внимательно, словно то исчезнет в ту же секунду, как Жан отведет взгляд. Будет легче. Ему легко говорить. Жан обрывает себя на таких мыслях, злится, что он не может пожелать Кевину всего самого лучшего, а потом понимает: он ведь правда желает. А потом его пожелания раз за разом вдребезги разбиваются о холодный кафель реальности, и он заливает кровью пол, захлебываясь от боли. Когда-нибудь, конечно, станет легче. Но Жан чувствует, насколько они оба травмированы, и почти подсознательно догадывается: он никогда полностью не избавится от призраков прошлого. Ладонь Кевина тянется выше, осторожно обходит стороной ребра, ложится Жану на плечо. Кевин двигается ближе, щекой прижимаясь к теплой коже. Жан тяжело дышит ему в макушку, боясь пошевелиться. Это похоже на сон. Кевин — блядская неприступная крепость, особенно — в дневное время. По ночам он превращается в разнеженного на солнце котенка, которому хочется ласки, но он редко показывает это: Жан сам догадывается по тому, как Кевин льнет к его касаниям и как добровольно приходит в его постель. Но он никогда не проявляет это так открыто: обычно он просит прикосновений, но не делится ими сам. Возможно, сегодня в нём говорит чувство вины. — Я поцелую тебя? — вдруг спрашивает Кевин, поднимая взгляд, и Жан — о, Жану очень сильно хочется сказать ему «нет», хочется отыскать в себе хоть каплю былой гордости, — но Кевин смотрит на него своими оленьими глазами, его ладонь греет шею, а в комнате так свежо, и тело болит так, что наутро хочется не проснуться. И Жан не может противостоять. Он знает, что это глупо, но еще он знает, как на него действуют эти поцелуи. И потому он кивает, и Кевин тут же тянется к его губам, опуская ладонь на скулу. Это — чистый эндорфин под кожу, наркотик, обезболивающее внутривенно, которое действует в ту же секунду. Жан отвечает на поцелуй, влажно и чуть смазанно, раскрывает губы, и боль в ребрах приглушается. Когда они отстраняются, ему даже не так больно дышать, и он прижимается своим лбом ко лбу Кевина, пытаясь не думать. Жан осознает, как сильно и нездорово он привязан, но — чтобы настолько? Он смотрит Кевину в глаза, и его собственные жгут подступившие слезы. Жану просто страшно. Страшно от того, насколько он его любит, от того, как много готов ради него сделать. Его собственная жизнь в глазах Жана уже давно потеряла ценность, а Кевин — превосходный игрок, сын экси, такой внимательный и заботливый, когда надо, такой пиздецки раздражающий — но ведь все не без недостатков. Но Жан готов на очень, очень многое, и его обдает ледяной дрожью. Однажды, когда Рико сорвался на Кевина после тренировки и тот не мог отодрать себя от кровати утром, Жан просто… Просто освободил его от этой гребаной утренней тренировки. И Кевину совсем необязательно было знать, что Жану это стоило пары ранок в уголках губ, синяков на коленях и пятнадцати минут беспросветного унижения и оглушительного стыда. Жан не понимает, зачем. Наверное, он всё-таки любит его: беспросветной и нездоровой любовью, которая причиняет ему боль. Потому что от его сердца к сердцу Кевина тянется прочная кровавая нить, и каждый раз, когда они отдаляются, нить болезненно натягивается. А каждый раз, когда Кевин отворачивается и отказывается помочь Жану, эта нить кровоточит, разрывая внутренности. Кевин снова целует его, заставляя закрыть глаза и отдаться этому поцелую, и Жан повинуется — в конце концов, ему ведь правда становится легче, так почему бы не позволить себе… Но только идиот не знает, что любая зависимость работает именно так: пока ты не примешь очередную дозу, тебе настолько плохо, что хочется умереть.

***

Рико бормочет что-то в ухо Кевина на японском — для Жана это слишком тихо, он не разберет, даже если очень захочет, но, судя по лицу Кевина, Рико не говорит ничего хорошего. Взгляд Кевина мутнеет. Он кивает, перехватывает клюшку в руке поудобнее. Жан садится на пол, прислонившись спиной к стене. Это надолго. И он наблюдает за тем, как Кевин и Рико оттачивают одно и то же упражнение, по очереди посылая мячи в расчерченную стену, вот только… Что-то не так. И, приглядевшись, Жан понимает, что именно. Кевин прилагает неестественно много усилий — и выполняет упражнение хуже Рико. Значит, он прилагает усилия для того, чтобы случайно не выполнить его лучше. Это осознание для Жана — гром среди ясного неба. И у него, пожалуй, нет проблем с агрессией, но эта ситуация вызывает мгновенную вспышку ярости. Конечно, Кевин лучше Рико — во всех смыслах, — и он точно лучше Жана. Вот только Жан понял это давно и давно принял этот факт, а Рико — никак не может. Жан поднимается на ноги, опираясь на клюшку, и окликает его. — Как тебе на вкус победа, которую получаешь лишь потому, что тебе подыграли? — спрашивает с невесёлой улыбкой. — Ей-богу, как с маленькими детьми, которые рыдают, если проигрывают. Взгляд Рико наливается злобой, ладони сжимаются в кулаки. Вот у кого точно есть проблемы. Кевин из-за его спины смотрит испуганно и качает головой, а Жан вдруг осознаёт, что, черт побери, заступается за Кевина Дэя. Просто потому что не может молча на это смотреть. Злость к себе мешается внутри с отчаянием и вскипает, поднимаясь к горлу комом. Но Жан не уходит: продолжает смотреть прямо на Рико. Хоть кому-то смелости не занимать. Рико не говорит ничего: просто подходит и бьет ногой в живот, разом выбивая из Жана воздух. На пару секунд он теряется, слышит вздох со стороны и всё же не может удержаться на ногах, выпуская клюшку и падая на колени. Кевин делает шаг к нему, и Рико вдруг выставляет перед ним клюшку, задерживая на месте. Жан закрывает глаза. Он ненавидит себя за эту идиотскую слабость, но ещё сильнее он сейчас ненавидит Кевина — за то, что он так на него влияет, за то, что сам может лишь стоять и бесконечно смотреть, — и в голове мелькает отвратительная мысль, вызванная порывом злости: Жан уверен, что, если бы его насиловали на глазах у Кевина, он бы тоже — просто стоял и смотрел.

***

— Извини, пожалуйста, я стараюсь быть как можно более аккуратным, — тихо говорит Кевин, обрабатывая спиртом свежие швы на ребрах Жана. Тот едва слышно скулит, сжимая зубы. Ему так больно, и это нелепое бормотание отнюдь не помогает. — Ещё немножко. Извини. Ты ведь точно не хочешь, чтобы началось какое-нибудь заражение крови. Я почти закончил. Минута адской боли, пламенем скользящей по коже, и Кевин наконец отстраняется, а Жан всхлипывает сквозь вздох. Обычно это не так больно, но сегодня — один из тех вечеров, когда заканчиваются силы терпеть даже ушиб пальца, и Жану хочется просто рыдать, но он знает, что наутро ему будет еще хуже. И это страшное осознание комом катится на него сзади, а у Жана уже нет сил бежать. Он чувствует бешеный ритм сердца, комната вращается перед глазами — наверное, от боли, — и он несколько теряется, выпадает из реальности. Ему кажется, что где-то вдалеке он слышит крик. А потом Кевин обхватывает ладонями его скулы, приводит его в чувства нежным шепотом, и, с трудом открыв глаза, Жан понимает, что кричал он сам. Кевин помогает ему восстановить дыхание, поглаживает большими пальцами под глазами, прижимается губами ко лбу, и Жан послушно падает в его объятия — послушно и обессиленно. Он чувствует теплую дрожащую ладонь на спине, в ушах — его родной голос, его запах так близко, что Жан задыхается, потому что эмоции сдавливают грудь, эмоции хорошие и светлые, но их слишком много, чтобы можно было сдерживать себя. Жан не знает, как он может любить Кевина, если так сильно его ненавидит, — но, возможно, себя он ненавидит ещё сильнее. И, возможно, он видит, что иногда Кевин по-настоящему о нем заботится, — и ведь никому больше нет до него дела, и потому его сердце тает, непроизвольно, под напором его тепла. Но сейчас, сидя в его объятиях на своей кровати и чувствуя, как прохлада облегчения растекается по телу, забирая боль, Жан понимает: как бы он ни хотел, рядом с Кевином он становится слишком слабым, чтобы противостоять, просто не может ненавидеть его против собственной воли и любит через боль, упрямо игнорируя сигналы о спасении от собственного разума. Потому что на самом деле Жан слишком сильно привязан к Кевину, чтобы прекратить его защищать и оставить его одного.