Одиночество пахнет антисептиками

Кевин вышел из палаты в пустой общий коридор, выкатив с собой штатив для капельницы, на котором висел почти пустой бутылек физраствора. В коридоре было тихо: время приближалось к десяти вечера. Большинство маленьких детей уже спали, вымотанные трудным днём, а Кевин только немного пришел в себя и доковылял до общей кухни, чтобы заварить чай и попытаться впихнуть в себя что-нибудь из еды. — Привет, — как только он переступил порог, Жан, сидевший с книгой на диване, махнул ему рукой. Кевин кивнул ему со слабой улыбкой и поставил чайник, прежде чем подойти к нему и сесть рядом. Жан находился на лечении в отделении онкологии почти столько же, сколько и Кевин — а Кевин здесь практически жил уже полтора года. Сначала проходил первый этап лечения после того, как в четырнадцать лет ему поставили диагноз саркома Юинга, потом — когда недолгая ремиссия закончилась тем, что во время проверки в легких обнаружились метастазы. И всё началось заново. С тех пор Кевин лишь изредка уезжал домой между курсами химии и лучевой терапии. Жан не уезжал из больницы вовсе. Он не очень любил говорить на эту тему — а они с Кевином стали до ужаса близки за эти месяцы, — но однажды вечером, когда было особенно плохо и Кевин сидел возле его кровати, протирая его лоб влажной тряпочкой, пока медсестра бегала в другое отделение за обезболивающим, Жан всё-таки рассказал. Рассказал, что ситуацию в его семье не опишешь даже словом «ужасная», что поначалу родители вообще не собирались его лечить и отвезли в больницу, лишь когда ему стало настолько плохо, что он не мог встать с кровати. У Жана была лейкемия. Ему была необходима пересадка костного мозга, но его родители до последнего оттягивали момент проверки на совместимость, потому что оба не хотели рисковать собственными жизнями. Пока Кевин заваривал чай, Жан закрыл книгу и взял мобильник, а потом Кевин услышал за спиной французскую речь. Время от времени Жан звонил родителям — вероятно, всё ещё надеялся, что однажды им станет не плевать. Но они даже не приезжали: Кевин в последний раз видел его мать, строгую высокую женщину с зализанными назад черными волосами, около года назад. И она оставила не самое приятное впечатление, так что, может, оно было и к лучшему, — но на одиночество Жана было больно смотреть, и Кевин пытался хотя бы иногда быть рядом. Тем более, Жан был единственным парнем его возраста в отделении, так что они без проблем нашли общий язык, но как будто бы не было других вариантов, так что иногда Кевин сомневался, что это не вынужденная дружба. Однако ему было комфортно проводить время с Жаном, и жаловаться он точно не собирался. Кевин сделал вторую чашку чая для Жана и, взяв обе, сел обратно на диван рядом с ним. Жан послал ему теплый взгляд и продолжил говорить. Вообще-то он учил Кевина французскому уже несколько месяцев, но тому очень тяжело давались иностранные языки, особенно теперь, когда память и концентрация ухудшились от химии и лучевых терапий, поэтому он практически ничего не понимал — только какие-то простые фразы. Кевин сжал кружку в замерзших пальцах, согреваясь. Взглянул на Жана. Жан был очень худым — почти неестественно, — хотя в отделении онкологии такое телосложение было практически нормой. Но для своих семнадцати он и правда недобирал вес, — просто, как врачи ни бились, он не мог заставить себя есть больше. Кевин наблюдал за ним не так открыто, но взглядом зацепился за острый выступающий локоть и висящую на плечах футболку, которая казалась ему огромной. Сердце у Кевина болезненно сжалось, и он вдруг нахмурился. Последнее, что ему было нужно сейчас, — привязываться к кому-то в этом отделении, где вообще не существовало никаких чувств, кроме боли и редких проблесков надежды. Они с Жаном общались уже больше года, и Кевину казалось, что всё это время ему удавалось держать между ними некоторую… дистанцию. Дружба в отделении онкологии определённо была гиблым делом. Во всех смыслах. Самым первым соседом Кевина по палате был парень Люк — с остеосаркомой тазобедренной кости. Кевин ежедневно наблюдал за тем, как он угасает. У него обнаружили метастазы в печени и в других костях. Последний месяц, который Люк находился в отделении, Кевин как можно больше времени проводил вне палаты: не хотелось видеть его серое лицо, не хотелось находиться в угрюмом молчании и слушать плач его матери, было в разы лучше вышагивать по коридору туда-обратно, считая до тысячи и назад — до единицы. А потом родители забрали Люка. И через три недели врачи сказали, что его не стало. Вот так — парня не стало в пятнадцать лет. Кевин просто не мог это осознать. Его это подкосило: они с Люком не так близко общались, чтобы он рыдал и скорбел, но успели неплохо подружиться. Однако самым большим ударом для Кевина стал факт того, что саркома — тот же диагноз, что и у него, пусть и детали были иными, — закончился смертельным исходом. Вторым случаем, когда Кевин привязался к кому-то против собственной воли, стала пятилетняя девочка с карциномой почки. Точнее, это именно она привязалась к Кевину и хвостиком ходила за ним: делала комплименты его рисункам, смеялась над его шутками, делилась с ним едой. Кевин был равнодушен к детям, но трудно было оставаться равнодушным, когда ребенок приходил с красными от слез глазами — рассказывала, что врач что-то делал, и ей было очень больно, — сам прижимался к его боку, обхватив худыми ручками, и просил рассказать какую-нибудь историю. Фантазия на истории у Кевина работала отлично. Вскоре к их компании присоединился и Жан, и его девочка просила спеть — ей очень понравился французский, и Кевин был солидарен с ней в том, что у Жана был прекрасный бархатный голос. Она умерла через два месяца. Ослабленный организм не выдержал изматывающего лечения, и всё закончилось быстрее, чем предполагали врачи. Это был первый раз, когда Кевин плакал из-за смерти в отделении. Жан закончил разговор, попрощавшись с собеседником, и на его лице тут же возникло выражение такого разочарования и такой боли, что у Кевина защемило в груди. — Извини, — Жан слабо улыбнулся ему. В первые пару минут после таких разговоров его акцент был особенно заметным. — Мама написала, что у неё появилось время созвониться. Это редкость, — он фыркнул, пытаясь скрыть горечь в голосе. — За это тебе точно не надо извиняться, — Кевин коротко улыбнулся ему, скидывая тапочки с ног и подтягивая колено к груди. Жан посмотрел на него — чуть дольше, чем следовало. — Я сделал тебе тоже, — вдруг Кевин указал на чашку на столе. — Спасибо, — Жан улыбнулся — наконец искренне — и взял чашку, согревая руки так же, как Кевин. Он посмотрел куда-то вдаль, видимо, осмысливая только произошедший диалог по телефону. А Кевин смотрел на него. У Жана были очень красивые пальцы — он говорил, что мечтает научиться играть на пианино, и его пальцы однозначно были предназначены для этого инструмента. Кевин вдруг ощутил почти необъяснимое желание поцеловать эти пальцы. Да и самого Жана, пожалуй. Кевин впервые увидел Жана чуть больше года назад: тот только поступил в отделение, ещё настолько не привыкший ко всему и впервые столкнувшийся с такой вещью как онкология, — и тогда у него были густые чёрные кудри. Они с Кевином начали общаться именно после того, как Кевин предложил помочь ему сбрить волосы, когда Жану назначили первую химию. Жана это предложение повергло в шок, но Кевин объяснил, что проще сбрить их сразу, чем потом собирать по всей палате и ванной. И Жан, скрепя сердце, согласился. Улыбаясь ему в зеркале, Кевин тогда сказал, что надеется, что лечение закончится как можно скорее и волосы отрастут снова — такие же красивые. Не удержался от желания провести сквозь них пальцами. До сих пор Кевину хотелось верить, что это скоро закончится. Потому что в последнее время Жан был угрюмым: в лечении особенно не было динамики. И все же — даже сейчас, без волос, с бледной кожей Жан казался ему произведением искусства: черты его лица были будто грифелем начертаны на бумаге каким-нибудь архитектором. Ровный контур носа с красивой горбинкой, пухлые губы, большие-большие серо-голубые глаза, выделяющиеся скулы, ставшие ещё острее, когда Жан похудел. Кевин никогда бы не подумал, что будет испытывать симпатию к парню из онкологического отделения, которого видел в самых худших состояниях — они нередко помогали друг другу, если их курсы химиотерапий не совпадали по времени. Однако это было именно так. Просто Кевин не позволял этому зайти дальше — да, он мог считать его красивым, интересным собеседником, но ведь это ничего не значило? Обманывать себя Кевин был готов бесконечно, но, пережив смерти двух человек, успевших стать для него близкими, он уже не просто не хотел привязываться — он этого панически боялся. Но, к сожалению, мало что зависело от него самого, потому что было трудно контролировать такие вещи. — Ты, кажется, ходил делать снимки пару дней назад? — вдруг спросил Жан, наконец переводя на него внимательный взгляд. Кевин задумчиво кивнул. — Уже сообщили результаты? — Сказали, пока не становится лучше, — он пожал плечами. — Возможно, будут оперировать. Правда, доктор Уилсон говорил, что это редко помогает, так что… — Кевин сглотнул, отводя взгляд. — Вот только сегодня закончился курс, надеюсь, хоть что-то изменится. — Как себя чувствуешь? Кевин часто поморгал, ощущая тепло в груди. — Отвратительно. Но хотя бы уже не рвет после каждой попытки что-нибудь съесть, — он усмехнулся. — Расскажи что-нибудь хорошее, — вдруг попросил он, откидываясь на спинку дивана. Их плечи соприкоснулись. Жан обернулся на него, оказываясь непривычно близко, улыбнулся — сердце Кевина сжалось от того, какой красивой была его уставшая улыбка, даже с этими темными кругами под глазами. — Хорошо, — кивнул он и сразу заговорил о Франции. Первые десять лет своей жизни Жан провёл в Марселе, и, кажется, до сих пор он не смог привыкнуть к жизни в Штатах: самые счастливые его воспоминания были связаны именно с Францией. И Кевин всегда был рад послушать его рассказ.

***

В августе Жана на несколько дней переселили в палату к Кевину: у него было свободное место, а другому пациенту понадобилась полностью пустая палата. И эти несколько дней сблизили их ещё сильнее, хотя, казалось бы, они и без того стали близки за тот год, что вместе лечились в одном отделении. У Жана только закончился курс химии и ему искали донора костного мозга, у Кевина были несколько дней передышки. Был вечер, когда они сидели вдвоём на широком подоконнике, глядя в окно на такую недоступную улицу. На горизонте догорал закат, в миске рядом лежала черешня, которую им принесла медсестра — очевидно, они стали её любимчиками. Они слушали музыку, взяв по одному наушнику, и сидели, вновь прижимаясь плечом к плечу. Когда песня закончилась, Жан вдруг вытащил наушник и сел, спиной прижимаясь к стене и повернувшись к окну. Кевин на несколько секунд забыл, о чём думал, глядя на его профиль: тень и остатки солнечного света падали на его лицо, идеально подчеркивая контуры и добавляя теней под глаза, на шею и на скулы. Сердце Кевина отчего-то пропустило удар. Он тоже снял наушник и выключил музыку. — Это, наверное, глупый вопрос, — вдруг заговорил Жан, по-прежнему глядя в окно, и тут же усмехнулся, — но я хотел его задать. Ты когда-нибудь целовался? Кевин чуть склонил голову набок, изучая его лицо, но Жан не поворачивал голову в его сторону. — Да, — наконец ответил Кевин. — Когда я в первый раз вышел в ремиссию, я был немного… нестабилен в эмоциональном плане. Мне казалось, я могу умереть в любой момент. И я подумал, что надо успеть попробовать всё то, чего ещё не делал. Ну и… вот. Вряд ли я что-то чувствовал по-настоящему, но, да. Жан медленно кивнул. Наконец повернулся к Кевину лицом, прислонившись затылком к стене и глядя на него из-под прикрытых век. — Я никогда не целовался, — сказал он наконец. Было очевидно, на что Жан намекает. Кевин не был идиотом, но подумал, не поздно ли ещё им притвориться. Может, они и так слишком далеко зашли? Привязались сильнее, чем должны привязываться онкобольные, стали ближе, чем стоило? Кевин тяжело сглотнул, глядя ему в глаза. Он знал: если сейчас откажет ему, то ни за что этого себе этого не простит. Разве не он сам думал об этом последние пару месяцев, всеми силами отговаривая себя? Это ведь просто поцелуй. Поцелуй двух отчаявшихся парней, которые нашли отвлечение хоть в чем-то, ведь так? Кевин попытался убедить себя в том, что это ничего не будет значить. — Если ты хочешь… — начал он, не договаривая, и Жан тут же отстранился от стены, двигаясь ближе. — Хочу, — просто ответил он, глядя на Кевина без грамма улыбки, с обезоруживающей искренностью. — Ладно, — Кевин нервно усмехнулся, облизывая губы, а потом придвинулся ближе. Жан замер, глядя на него. Кевин осторожно опустил ладонь на его предплечье, скользя вверх к изгибу плеча и останавливаясь на шее. Невооруженным взглядом было видно, как Жан вздрогнул и подался навстречу этому прикосновению. И тогда Кевин, прикрыв глаза, потянулся вперед и накрыл его губы своими. Первые пару секунд они не двигались, и Кевин чувствовал шероховатость пересохших губ Жана, — но потом эти губы приоткрылись, отвечая, и Кевин поцеловал уже так, как надо. Глубоко, медленно и осторожно, пытаясь вложить в поцелуй хоть каплю того отчаяния, что разрывало грудь. Ладонь Жана легла на руку Кевина и сжала его пальцы. Он почувствовал мурашки, бегущие по спине, и неспешно отстранился, разрывая ниточку слюны между их губами. Жан смотрел на него взглядом чуть пьяным и до того влюбленным, что Кевину на пару секунд стало нехорошо. Но он решил, что это всё не имеет значения, когда Жан подался вперед, сжимая его запястье худыми пальцами, и первым поцеловал снова. Эти поцелуи на вкус были как черешня, слёзы и антисептик — тот, которым в отделении обычно обрабатывали катетеры и венозные порты. Его запах вечно стоял в носу, и здесь он никуда не делся, напоминая им обоим о том, кто они такие и где находятся. Кевин и не мог забыть. Потому что сжал пальцы Жана в своих, чувствуя выступающие костяшки, и что-то в желудке скрутилось в ледяной комок. — Не знал, что это так хорошо, — вдруг заметил Жан с легкой хрипотцой в голосе. Кевин усмехнулся, не открывая глаз. — Я тоже, — ответил он. — Можно я… — улыбка пропала с лица Жана. — Мне понравилось. Можно я сделаю это снова? Кевин посмотрел на него, испытывая безутешную тоску и понимая, что его план проваливается с грохотом и треском. А потом, не отвечая ничего, сел ещё ближе, чтобы их ноги соприкасались, и поцеловал его сам, опуская теплую ладонь на прохладную кожу бедра.

***

Губы Жана стали для Кевина новой зависимостью. Точнее, первым на их поцелуи наверняка подсел Жан: они теперь даже сидели на одной кровати, не предпринимая попыток разойтись, и время от времени Жан просто оставлял поцелуй в уголке его губ или целовал в щеку — очевидно, ему это очень поднимало настроение. И Кевин, как ни пытался, понял, что бесполезно пытаться от этого отгородиться, и стал отвечать ему тем же. Это было удивительно — как два парня, которые видели друг друга в худших состояниях, сумели обнаружить такую симпатию друг к другу, что теперь захлебывались от собственных чувств. Может, дело было в том, что им обоим нужно было отвлечение, а эти поцелуи и правда помогали почувствовать себя лучше, но — это не отменяло того факта, что им было хорошо. Те несколько дней, что они жили вместе, стали для них одними из лучших за всё время пребывания в больнице. Днём они иногда выхватывали момент для короткого поцелуя, но обычно всё начиналось после отбоя — вот Жан снова садился на его бёдра невесомой тяжестью, и глаза болезненно блестели в полумраке палаты, вот он целовал Кевина, обхватив ладонями его скулы, вот Кевин пытался не задохнуться от эмоций, приподнимаясь на локтях, чтобы быть ещё ближе. Жану оставалось находиться с ним в палате два дня, когда Кевина подключили к очередному пакету химии. И это был первый курс химиотерапии за всё время, в течение которого он не чувствовал себя беспомощным и таким болезненно брошенным. Потому что Жан правда заботился о нём, как никто. Кевин спал почти всё время, чтобы игнорировать отвратительное состояние организма, клетки которого медленно отравлялись с каждой влитой каплей. Но когда его рвало, Жан сидел рядом, поглаживая его по спине, чтобы смягчить содрогание в мышцах и помочь пережить эти минуты, а после помогал умыться и дойти до кровати. Жан приносил ему горячий чай с сахаром и ту еду, которую Кевин был способен съесть, и подолгу сидел с ним, уговаривая его съесть хотя бы что-нибудь. Когда Кевину было так больно, что хотелось выть, и он начал кашлять кровью, Жан прижимал его к груди, поглаживая по плечам и бормоча на ухо что-то на французском. Кевин и правда чувствовал себя окруженным заботой, но каждое такое действие со стороны Жана вызывало боль внутри и желание сопротивляться. Он хотел сказать ему, что тот вовсе не обязан так делать, потому что их поцелуи не означали, что они теперь так дороги друг для друга, — но сначала у Кевина не было сил на подобный диалог, и он молчал, а потом… А потом понял, что соврет, если скажет, что они ничего друг для друга не значат. И Жан продолжил приходить в его палату, пока не закончился этот курс, даже когда к Кевину подселили нового соседа. И когда через две недели после этого они целовались возле ледяной кафельной стены в уборной, Кевин осознал, что сопротивляться уже поздно, глупо и не имеет смысла.

***

Кевин проснулся ночью от какого-то шума в коридоре. Некоторое время он лежал, накрывшись одеялом по шею, а потом различил звук колесиков каталки по полу, и сердце неприятно сжалось. Обычно именно этот звук сопровождал тех, кого увозили в реанимацию из-за резкого ухудшения самочувствия. Кевин полежал ещё несколько минут, дожидаясь, пока шум стихнет, а потом вышел в темный коридор, притворяясь, что ему понадобилось в туалет. Но, встретив в коридоре дежурную медсестру, он состроил невинное выражение лица и, нахмурив брови, спросил, что произошло и что это был за шум. Медсестра смерила его странным взглядом и поколебалась, прежде чем наконец ответить: — Жану стало плохо. Его увезли в отделение реанимации. Наверняка близкие отношения Кевина и Жана не были секретом для медсестер — поэтому она очень внимательно следила за выражением его лица, а ему стоило огромных усилий сглотнуть ком в горле и принять нейтральный вид. Он кивнул, тихо поблагодарил её и вернулся в палату. Когда он снова лег в кровать, его трясло, как бы сильно он ни кутался в одеяло. С того дня все вокруг внезапно потеряло краски. Кевин просыпался с мыслями о Жане, засыпал — с ними же, винил себя за то, что так привязался к нему, и глотал слёзы, когда осознавал, насколько сильно. Он знал: если бы случилось что-то ещё, если бы Жана не стало, врачи бы сказали, — но он боялся, что, вероятно, они могут молчать об этом, потому что видят его нестабильное состояние. И он пытался делать вид, что все в порядке, но получалось из рук вон плохо. Он очень тяжело переносил сеансы лучевой терапии, то и дело теряя сознание, у него начались регулярные кровотечения из носа, и иногда он банально не мог заставить себя поесть. Кевин просто сидел, пялясь в стену и слушая песни, и пытался игнорировать боль в груди и мышцах. После предыдущего рентгена ему не сообщили результаты. Он боялся, что ситуация ухудшилась, но где-то на периферии — на самом деле ему было плевать. Он пытался представить свою реакцию, если бы в один момент доктор Уилсон или доктор Кэмерон вошли к нему в палату со словами «Кев, у меня есть для тебя тяжелая новость». Пытался представить — и не мог. Потому что он отказывался представлять, что Жан может умереть. За два дня до того, как Жан вернулся в отделение из реанимации, у Кевина случился пневмоторакс — он чуть не потерял сознание прямо в коридоре, его подхватил медбрат, а уже через пару минут он, дыша через острую боль, лежал на каталке, пока его везли в операционную. После наркоза он не приходил в себя так долго, что врачи начали беспокоиться — точнее, он был в сознании, просто постоянно спал, и пришлось ставить ему капельницы для поддержания электролитного баланса в крови. А когда он наконец проснулся окончательно, ему показалось, что он все ещё спит — или попросту умер. Потому что возле его кровати сидел Жан. — Ты меня слышишь? — спросил он встревоженно. Кевин непонимающе кивнул, а Жан вдруг судорожно вздохнул. Кевин мало что помнил из тех суток, когда находился в отключке — но он определённо видел Жана чаще, чем следовало. И он был уверен, что это просто галлюцинация. — Ты больше суток не приходил в себя, — Жан попытался улыбнуться, но вышло криво. — Ты… Ты ведь был… — попытался ответить Кевин, но из горла вырвался какой-то хрип, и он закашлялся, стирая с губ кровь и чувствуя, как ребра пронзает рвущая боль. Теперь Жан снова был рядом. И только теперь Кевин в полной мере осознал, что ему самому, кажется, становится хуже.

***

Худшим утром в жизни Кевина стало не утро, когда он впервые пошел сделать МРТ и обнаружил, что у него опухоль, не утро его первой операции и не утро, когда он проснулся и вспомнил, что Жан — в реанимации. Худшим утром в жизни Кевина стало то утро, когда он захотел встать с кровати и понял, что не чувствует ног. К счастью, это ощущение отступило буквально через пару часов, — но всё отделение уже было поднято на уши, Кевина отвезли на очередную томографию на инвалидном кресле, а медбрат пытался подбодрить его и даже шутил. Правда, никто из них не смеялся по-настоящему. Кевин сидел с Жаном на общей кухне — они даже не говорили, настолько страшно и непонятно было обоим, просто наслаждались присутствием друг друга и комфортной тишиной, — когда в дверной проем заглянул лечащий врач Кевина. Грустная улыбка на его губах была Кевину знакома, и она ему совсем не понравилась. — Зайдешь в мой кабинет, Кеви? Нам нужно поговорить. Конечно, Кевин догадывался. Он был болен уже достаточно долго, чтобы пройти все стадии принятия и перечитать все сайты в интернете, на которых описывались всевозможные осложнения рака. Он догадывался, даже, наверное, знал, — но всё равно не был к этому готов, когда доктор Уилсон сообщил о том, что у него в позвоночнике обнаружились метастазы. — И что… Делать? — спросил Жан, когда вечером того же дня они сидели в коридоре — оба с капельницами, оба в черных футболках. У Кевина онемением покалывало пальцы ног, и от этого чувства ему становилось так страшно и нехорошо, что он пропустил половину их разговора. — М? — обернулся он на Жана. Тот осторожно взял его руку в свою и покачал головой, отводя взгляд. — Я надеюсь… Что говорит Уилсон? Всё будет нормально? Тебе назначат лучи? Кевин тяжело сглотнул. Врач не сказал ни слова о дальнейшем лечении и вообще был необычно любезным. А ещё попросил, чтобы отец Кевина как можно скорее нашел время среди бесконечных командировок и заехал к нему на разговор. Наверное, Кевин уже знал, что будет дальше, но просто не хотел верить. И он пожал плечами, глядя на Жана, а потом обнял его и впервые за день почувствовал ком в горле и слезы, обжигающие веки. И Жан не сказал ни слова, пока прижимал к себе трясущегося Кевина, потому что слова в эту минуту были бы лишними. Две недели прошли незаметно для Жана и очень ощутимо — для Кевина. Но когда одним утром Жан зашел в палату к Кевину и увидел, что тот собирает вещи, он так и застыл на пороге. — Ты… Тебя выписывают? — спросил он изумленно. — Или ты домой на какое-то время? Кевин поднял на него взгляд покрасневших глаз. Он постоял так пару секунд, перекладывая книжки из руки в руку, а потом присел на кровать. Жан сел рядом, принимая молчаливое приглашение. — Я… — начал Кевин, но никак не мог найти в себе силы. Казалось, как только он произнесет это вслух, это действительно станет реальностью, как будто если молчать, то оно еще некоторое время побудет лишь в его голове, призраком, несуществующим фактом. Жан лбом прижался к его плечу. От тепла его тела Кевину стало немного легче. — Меня переводят в хоспис. Жан застыл в том положении, в котором сидел. Переваривая информацию. Вникая. Потом Кевин почувствовал, как он нащупал его руку и сжал пальцы. — Хоспис? — повторил Жан эхом. Кевин не стал ничего отвечать. Это слово прозвучало в комнате, отразилось от стен, материализовалось. Ему подписали приговор. Хоспис — это просто эвфемизм для фразы «сожалеем, но жить вам осталось не так долго». Кевин посмотрел на Жана, у которого глаза наполнились слезами: кажется, за всё время Кевин впервые видел, чтобы он плакал. Ему стало стыдно и очень, очень больно: Кевин так боялся привязаться сам, но теперь ему уже было нечего терять, а вот Жан, кажется, привязался даже сильнее. Лучше бы он просто уехал. И лучше бы этого разговора никогда не случилось. Лучше бы Жан не знал. Это всё с самого начала было большой ошибкой, и сейчас от этого осознания у Кевина так заболело в груди, что стало больно дышать. Он просто притянул Жана к себе за плечи, пытаясь не слушать, как он шепчет ему на ухо извинения на французском, и крепко обнимал его до тех пор, пока не почувствовал онемение в пальцах.

***

Жан накинул пальто, поблагодарив врача, и вышел из кабинета магнитно-резонансной томографии. Устроился на лавочке в коридоре и огляделся, с горечью во рту рассматривая серые стены. Он знал, что если пройдет чуть дальше по коридору, то попадет в детское отделение и увидит на стенах не только серость, но и рисунки с фотографиями, — просто пока не знал, готов ли. Прикрыв глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь унять дрожь в теле. Воспоминания были слишком сильными и болезненными, проросли в него корнями. Время тянулось, как застывшая жвачка, но наконец врач вышла из кабинета, и на ее лице была мягкая улыбка. — Поздравляю вас. Стойкая ремиссия уже пятый год, — она протянула ему листы с расшифровкой снимков. — Ещё немного, и сможете вообще выдохнуть. Но пока всё отлично. И по анализам, и по снимкам. Очень хорошие результаты. — Спасибо, — Жан наконец смог вздохнуть полной грудью. Металлический обруч тревоги, сжимавший легкие, немного ослаб, но полного расслабления не наступило. Жан поговорил с врачом еще пару минут, а после она попрощалась с ним и пожелала ему удачи, и он направился к лифтам. Но в последний момент всё же застыл и развернулся на пятках, шагая к другой части широкого коридора. Отделение детской онкологии было спрятано за высокими дверьми, и туда доступ для Жана был закрыт: детям во время химии нужна была стерильность, любая бактерия могла стать смертельной. Но вот коридор на подходе к дверям уже оповещал о том, что здесь происходит. И Жан подошел ближе, рассматривая рисунки детей. Некоторые сохранились еще с того времени, когда он лежал здесь, но большинство были новыми. На следующей доске были фотографии, и Жан вдруг застыл, остановился напротив, глупо пялясь перед собой. Он просто не мог сдвинуться с места, когда взгляд упал на эту фотографию. Он узнал вид за их спинами: на фотографии они сидели на диванчике в общем коридоре отделения, слушая музыку, и Кевин опустил голову Жану на плечо, прикрыв глаза. А Жан, очевидно, не заметил, как его фотографируют. Жан не хотел вспоминать — но не мог этого не делать. И каждый год, двадцать первого октября, его окатывало ледяной волной. Год. Два года. Три года. А Жан — почти достиг пятилетней ремиссии. Жан считал, что он этого не заслужил. Если кто и должен был жить дальше, то точно Кевин. Но, может, его проклятьем было то, что он так сильно привязался к нему. Так сильно, что до сих пор мог выпасть из реальности на пару секунд, если где-то на улице ему вдруг мерещился его запах; так сильно, что коридоры больницы и запах антисептиков теперь вызывали у него дрожь в руках и такую острую боль, что хотелось выть; так сильно, что утром того же дня он заметил у прохожего темно-зеленый шарф, напомнивший ему цвет глаз Кевина, и на несколько секунд ему пришлось остановиться, чтобы восстановить сбившееся дыхание и сглотнуть ком в горле. Жан снова взглянул на фото. Кевин выглядел чуть уставшим, но таким спокойным. Жан был рад, что рядом с ним Кевин так чувствовал себя. Он протянул ладонь, невесомо касаясь пальцами глянцевой поверхности фотографии. — Merci, — произнес едва слышно, удивляясь звуку собственного голоса. На фотографии Кевин выглядел спокойным — и счастливым настолько, насколько это было возможно. А Жан рядом с ним был счастлив совершенно точно. И, взглянув на них ещё раз, Жан всё же не смог сдержать горькую улыбку.