Чистый лист для наших чувств

      — Вот хоть убей, Эймонд, но я, слово честное, ни черта не понимаю, что с тобой происходит.       Они сидели в личной каюте на галеоне, когда прошло всего пара часов с его обморока.       — Понимал бы я, для начала… — фыркнул зло Эймонд, и поумерить свой пыл даже не попытался. — Где Вхагар?       — Эта дамочка? — закатила глаза собеседница. — Она вперед все время улетает или кружит над нами. Ничего нового, но думаю, она скучает за тобой.       За их короткое путешествие в Крапчатый Лес Эймонд успел рассказать Алиандре о связи драконов и наездников в его семье. И теперь она была осведомлена о том, что все чувствуют друг друга и понимают, когда больно и когда хорошо. И это всё, что он мог бы поведать. Али, впрочем, отвращения или явного страха не показывала — смелая и бойкая, она, конечно, не воспринимала Вхагар как большого котенка, но и не дрожала от одной её тени. Это было похвально.       — Мейстер сказал, что с твоим телом всё в порядке — никаких изменений, кроме учащенного сердцебиения, он не заметил. Только похолодел ты слишком уж, попробуй, ладони у тебя просто ледышки!        Эймонд пошевелил рукой, дотронулся пальцами до шеи и щеки — они были в действительности холоднее обычного, но не критически. Право слово, его спутница ещё не знала о действительно зубодробительном холоде.        — Всё уже в порядке, Али. Я чувствую себя в норме, — это было сказано, а в мыслях было совершенно другое — «хочу к Вхагар и подальше от всех вас». Но нужно быть вежливым. — Итак, куда мы направляемся сейчас?       Дорнийка оглядела его деловито-знающим взглядом и кивнула сама себе.       — Мы почти обогнули полуостров, ещё день и половина ночи в пути и мы будем вновь в Солнечном Копье.       Эймонд кивнул. Голова гудела, в ушах звенело. Он ненадолго прикрыл глаза и попросил принцессу подать ему немного теплой воды. Горло иссохло в один момент, будто в пустыне. Иронично.       «Проклятье семи преисподней…» — думал принц, когда в голове отчетливо начало стучать, всё тело ломить, а перед глазами плыть. Сделалось паршиво, будто ему вдарили по голове чугунной кочергой. Следовало бы вновь прикрыть глаза и не открывать их, что Эймонд и сделал, и немного отдохнуть, пока есть возможность.       Алиандра ушла, оставив его в каюте.       «Думаю, это ненадолго. Все будет в порядке» — мужчина лишь провалился в беспокойный короткий сон, оставив повязку рядом с кроватью, забыв вынуть сапфир.       Было слышно шуршание волн, тихое позвякивание бутылок в трюме, стук весел внизу. Солнце светило ярко-ярко, но вдруг небо затянуло тучами. В один момент всё изменилось, но что — ещё предстоят выяснить.

***

      Хелейна была рада компании Джекейриса — он смешил её, подавал платки и чашки для пауков и бабочек и показал ей новые цветы, которые она не заметила в саду.        Сейчас они сидели под чардревом, укрываясь от палящего солнца под густой листвой, и читали кто что — она «Сказания об утерянном» архимейстера Ваэллина, жившего ещё при короле Эйгоне Завоевателе; он —«Решения и раздумья королевы Алисанны Доброй» великого мейстера Бенифера.       Не было чудом, что они смогли поладить — хоть и похожи они не были, но всё же дополняли друг друга.        — Твои глаза сегодня сияют ярче, чем звезды в ясной ночи, — сказал тихо Джейс, и Хелейна заметила, что он уже несколько мгновений не читал свою книгу. Её щеки стали теплыми.       — Без причины сиять они не будут, — просто ответила она, улыбнувшись мягко и слегка, лишь пробуя на вкус приятные слуху слова.        Джейс улыбнулся, а его глаза случайно задержались на её лице дольше обычного. Он спешно отвернулся к своей книге. Она едва не хихикнула.        В тишине они продолжили читать, хотя каждый то и дело прислушивался к любым шорохам — и свои же контролировал. Нет, конечно, нет, не сидели в напряжении, но были все еще очень осторожны в общении и движениях рядом друг с другом.       Хелейне Джейс нравился. Он милый, галантный, от него действительно чувствуется легкость и приятное волнение, и это несмотря на его внутренний стержень. Сильный и прочный, прям как драконова кость и валирийская сталь. А ещё у него красивые руки. Такие, какие ей, казалось, только и могли понравится: слегка шероховатые, но нежные за счет специального ароматного масла; сильные, но аккуратные.       Её глаза казались ему полем с фиалками. Маленькими, большими, мягкими, твердыми — все цветы в мире напоминали ему о ней, и он не знал почему. С самого детства Джекейрис был рядом с ней, играл в игры и участвовал в маленьких экспедициях по вылазке в ночной сад для сбора светящихся цветочков. Они не всегда хорошо ладили, было время, когда не разговаривали вовсе. И время это было не то чтобы слишком приятным.       Но вот сейчас они сидят рядом, дышат рядом, сердца их могут бить в унисон, а могут вразнобой… И волосы их треплет один ветер, и птицы поют сейчас только для них. Больше всего на свете сейчас хотелось взять Хелейну за руку. Дьявол из семи преисподней ждал, что он даст слабину и сдастся, но Джейс держался и не смел даже коснутся её без надобности и разрешения. Не положено.       — Я всегда мечтала о саде, в котором будут все мои пауки и бабочки, — заговорила Хелейна, не отрывая взгляда от края страницы. — Чтобы он был наполнен зеленью и высокими-высокими деревьями, а стены, что окружали его, были бы прозрачными. Или их вообще не было бы!        — Твоя воля, тетя, и твои желания не всегда недосягаемы, — улыбнулся Джейс и отложил книжку, наконец посмотрев на неё.        — Помечтать я всегда успею, а вот исполнить эти мечты — нет, — враз задумавшись, она протянула руку к листве рядом и нежно погладила светло-алый листок. — Кровавая луна скоро прийдет. И если звезды погаснут, уйдут и чары, оставив лишь ведовство… А белый туман к нам всё гуще да ближе, Джекейрис. Будь осторожен и мудр, наследник престола.       Джейс затих и посмотрел повнимательнее на Хелейну. Казалось, что глаза её фиалковые обратились к одной точке, высоко в небе, когда пальцы хаотично поглаживали листок. Его это насторожило. Тетя, ясное дело, и раньше выдавала что-то неподходящее к месту, но сейчас сказанное ею было скорее странно и непонятно, чем глупо. Всё-таки, загадки он разгадывать не всегда умеет.       — Это загадка? — немного нахмурив брови поинтересовался он.       — Что? — спросила Хелейна, повернувшись к нему и глянув ясными глазами вновь.       — Ты только… Ничего. Прости. — поспешил Джекейрис замотать головой и улыбнутся. — Книга витиевато расписана в одном моменте…       Хелейна вернула улыбку, поправила заколку в волосах и продолжила читать. На её лице не мелькнуло памяти о предыдущих её словах. Если она их помнила, конечно…       Это было предсказание?       Случайность?       Джекейрису стоило бы забыть об этом, но теперь именно эти слова у него будут крутится в голове каждую минуту, час, день…       Хелейна не специально, думал он.        Хелейна же попыталась вспомнить, где и когда она видела два раза красную луну. Кровавую, большую.        Ответов не находилось. И пока они сидят рядом друг с другом, дыша в унисон, кажется, им, всё-таки, кроме друг друга ничего и не понадобится.

***

      Что-то пошло в их жизнях не так. Определенно.       Эймонд не помнил, как проснулся, как вставал с постели в каюте, но отчетливо понимал, что он сейчас не дома.        Он прилег вновь всего на секунду, когда почувствовал слишком сильную усталость, а потом уже не смог открыть глаз. И тогда же его охватило неведомое что-то, принесшее только… страх.       Принц провалился в бездну, если верить ощущениям. Всё тело то ломило, то ощущалось невесомым — и он не мог понять, чего больше. Это не было похоже ни на что, что происходило с ним раньше. Если когда-то сны и чувствовались столь реальными, то не настолько, чтобы не суметь различить явь.       И самое страшное было то, что он не помнил, как его зовут. Он не помнил своего имени.       Вдруг черная бездна сменилась ярким, ослепляющим белым светом, который так знакомо пробирался под закрытое веко. Зарево залило темноту и не позволило увидеть хоть что-нибудь, чтобы понять, какого пекла происходит.        Где он? Как он тут очутился? Что это за место? Почему не может вспомнить, кто он такой?       Но тут сзади послышался раскатистый гром, ударивший будто в двух шагах от него, и белый свет, наконец, рассеялся, представляя взору… нечто. Нечто смутно знакомое, но такое далекое и дикое, что нельзя было сказать, был ли в этом месте кто-нибудь ещё.       Ничего не понимая, он наконец понял, что тело его весомо, и ощутил под ногами опору. Огляделся. Прислушался…       Это был грязный и старый каменный пол, который некогда был сиял белым мрамором. Вдали и сзади были прикреплены тяжелые бордовые портьеры вместо стен. Он ступил дальше, слыша под голыми ступнями треск, но не ощущая боли. Казалось, это были чьи-то кости. С таким же противным скрежетом из под пола выросли каменные углубления, служившие скамьями, как в амфитеатрах и на боях, а затем и небольшая сценка посреди всей этой импровизированной залы. На портьерах серебряными нитями были вышиты руны, значение которых в голове не нашлось бы. Но они были странно знакомыми, на вид — древневалирийсикие… Вокруг не было видно ни зелени, ни людей, ни чего-либо ещё. И лишь глянув в небо — вместо него там было вновь это белое зарево, слепящее глаз, — к нему бы пришло и озарение, но, к счастью или горю, он…       …и упал на скамью. Его толкнуло и он выпрямился на каменной плите, сидя один-одинешенек прямо в сердце пустого помещения. Мужчина попытался встать, дернуть рукой  — но все бестолку. Его сковало, тело замерло и не реагировало на позывы разума. Казалось, его держат на месте только ради чего-то — но что это может быть, если ни живой души, ни кустика не было рядом? И в душе начала разрастаться липкими волнами паника вперемешку со страхом, но тут же послышался хлопок, второй, третий, и уже спустя мгновенье он мог увидеть сотни, если не тысячи… кого?… Ему казалось, что это были люди, но затем он осознавал, что не мог разглядеть их — те будто были сотканы из воздуха и не представляли ни единой щепотки материальности. Чужие лица были смазаны, но взгляды ощущались, и, казалось, они смотрели только на него. Хотя этого не могло быть, нет! И помещение вновь наполнилось громкими хлопками оваций…       — Мои дражайшие посетители! Зрители! Мы все здесь нерадивые актеры, у нас жалкий и дешевый театр! И как же жаль, что тут присутствует мой братец, — с шутливым поклоном сказал въедливо тот, чьего лица видно не было и кто так внезапно возник в самом центре небольшой сцены. — Будьте добры, возведите очи к нам.       — Как бы плохо вам не было бы, у вас нет выбора — вы восседаете на костях подле своих предков просто как зритель! — прозвучала заученная наизусть фраза из-за кулис-портьер.       — И помните, дети наши, что у вас нет выбора — либо вы умираете, либо выполняете отведенную вам роль. Среднего не дано. Так же, как и всем до вас. Смерть или роль. Услышьте нас, привнесите нашу кровь вновь на нашу землю, и будете услышаны в ответ.       «Что?» — хотелось криком спросить ему. — «Да о чем вы? Что за бред? Какие роли? Где я?…»       В большом зале стоял запах удушающих благовоний, забивавшийся в ноздри словно яд. Ноги и руки отяжелели, а глаз… как бы он не старался, закрыть не мог. Почувствовался странный укол в правой глазнице. Его замутило, хотелось убежать, сорваться с места, найти хоть что-то родное взору, но у него не было выбора. Панически хотелось забиться в конвульсиях, хотя шестым чувством он понимал, что всё это — нечто большее, чем… чем просто что-то. Чем сон. Галлюцинация. Или реальность. Это было чем-то бóльшим…       И тут на сцене, как в амфитеатрах Старой Валирии, появлялись все новые и новые лица — от сморщенных стариков до щекастых малюток, но все они поголовно были бледнее, чем обычные люди, а волосы их выцвели со временем, потеряв все краски и став белыми, как снег на Севере. Они стояли ровно, словно ожидая позволения, их руки были опущены, а взгляды устремлены в никуда.        Прозвучал оглушительный хлопок, больше похожий на рёв раненного зверя, после которого люди, будто ожившие статуи, пустились кто куда: один вдаль от сцены, другая слетела со ступенек, третий упал на колени. Послышался дикий плач вперемешку с воплями и странным громким шуршанием. Во внезапно открывшемся теперь небе, а не белом зареве, которое, казалось, было тут всегда, начали проявляться всполохи алого, накартового, яхонтового, янтарного, черного — а затем…       — Представление только начинается, мой дорогой гость и моё чадо из веков! Смотри, Одноглазый Безумец, а мы узрим, разрастется в тебе огонь вновь или потухнет. — раздалось торжественно и зло одновременно прямо из неоткуда, вливаясь в уши нескончаемым потоком.       Перед взором возникло смазанное, похожее на детское лицо. Чьи-то светлые кудри, голубое платьишко и черные траурные накидки. В его руках чувствовался камень. По лицу потекла кровь. Вдали заревел дракон.       И он вдруг вспомнил, что зовут его принцем Эймондом Таргариеном.        Сцена задребезжала, каменные плиты разъехались, а вокруг стали вырисовываться дома и горы, из которых вырывалось неистовое пламя. Всё вокруг заливало лавой, вновь послышались вопли и крики — теперь уже боли и страха.       Вдруг в небе раздался мощный рёв, и прямо над ним пролетело нечто действительно огромное, что испугало его до гусиной кожи на руках. Это…       Это был огромный черный дракон! Больше в несколько раз, чем его Вхагар, чем все ныне живущие драконы! Боги, что это за черт и монстр в небе? Каков же этот черт… завораживающий.        Существо, которое могло облететь Королевскую Гавань за пару секунд внезапно махнуло крыльями и повалило мощной струей воздуха всех в округе, толкая их в раскаленную жидкость. Дракон выпустил струю яркого красно-зеленого огня, но его вдруг сбил поток лавы, вырвавшийся высоко-высоко в небо. Эймонд ещё никогда не видел, чтобы хоть что-нибудь могло достать дракона так высоко в полете…       Он не мог встать. Город, а это без сомнения он, рушился в мгновенье ока, заставляя сжаться все внутри от предвкушения и страха.        Вокруг все умирало. Ломалось. Рушилось. А он… он сидел, восседал гордо, но принудительно, на почетном троне, неопалимом и неуязвимом. Было так странно наблюдать за тем, что ты не можешь остановить… А затем понимать, что это — нечто знакомое… То, что ты должен знать, но никак не можешь вспомнить.       Вдруг Эймонд Таргариен очнулся и понял, что скоро смерть придет по их души.       Рука молниеносно, на рефлексах выхватила острый кинжал под подушкой.       — Будьте добры, возведите очи… к нам… — словно эхо вылетели слова из его рта.        Вдруг шрам запульсировал, а по лицу ударили невидимым каленым железом. Острая боль. Сапфира кто-то коснулся.       Под кожей застыли серебрянные узоры рун, разрисовывая его кожу на манер фарфоровой вазы, а в голове расползалась удушливо-ледяная дымка.       Эймонд вновь очнулся. Только теперь — на самом деле.

***

      Вечер был теплым и долгим. Солнце медленно и лениво освещало столицу. Птицы все щебетали без умолку.       Всё было спокойно. Никто и ничто не тревожило его. Лишь теплый ветер трепал воротник рубахи, а песок въедался в мелкие порезы на ступнях. Но вот почему-то в душе, где-то в груди, закралось ощущение холода. Будто кто-то, кого он не видел, смотрел на него. Пристально, даже слишком.       Люцерис вновь вгляделся вдаль, на гладь воды. Сегодня не было бурь или дождя, да даже ветра сильного, дабы волны сменяли друг друга более яростно. Полный штиль.       Матушка вся погрязла в делах королевства, пока дитя в её чреве позволяло свободно двигаться и нервировать. Эйгон сопровождал её всюду, как верный советник и король.        Джейс стал больше времени проводить на Драконьем камне, прилетая в Красный замок не так уж и часто. Кажется, они стали реже разговаривать. Бейла и Рейна общаются с придворными и между собой. Джоффри же — с Деймоном, и у него же учится владеть мечом. Хелейна всегда ходила в компании своей фрейлины и иногда общалась с драконьими близнецами.       Люцерис всегда один.        Он быстро привыкал к новым местам, людям и событиям, но всё… это, то, что дома теперь нет войны, и мама замужем за этим Эйгоном, и дракон у него другой, и некоторые люди… совсем другие. Иногда это казалось чем-то непосильным.       Его сознание, его разум, его окружение. Люк жил в своей иллюзии, которая преследовала тенью прямо после того, как он вдохнул жаркий воздух на берегу около Королевской Гавани, вылезши из вод Черноводной. С того самого момента, как помогал Эймонду добраться вместе с ним до замка и готовился принять участь заложника Эйгона Узурпатора. И даже тогда, когда Алис Риверс поведала ему, что догадывалась, кто он… на самом деле.       Дамокловым мечом над ним кружила судьба, а он спотыкался и уже не знал, сможет ли выдержать это всё до конца. Хотелось бы верить самому себе, думал Люцерис, но он не всегда способен. И не то чтобы верить — время от времени контроль над собственным разумом и телом будто испарялся, давай волю необузданным эмоциям, выпуская наружу то, слов к чему он подобрать бы не смог.       Наследник Харренхолла, будущий лорд, принц.        Ничто из его титулов не приносило ни толики удовольствия. Ни единого раза… Сейчас, кажется, ничего и не поменялось.       Позади возвышался замок, кажущийся непомерно большим и далеким, а спереди маячила река, темная и глубокая. Пение птиц затихало постепенно и окончательно стихло. На смену приятной пустоте в мыслях голову начал разрывать громкий звон, нарастающий с каждой секундой. Дыхание сбилось ни с того ни с сего, заставляя хватать ртом воздух, будто рыба на суше. В сердце вдруг закололо.       Люцерис до сих пор не знал, что это такое и как с этим бороться. Потому что где был первый приступ, там и второй. Когда впервые это случилось, рядом был Джоффри. Сейчас же и его рядом не было.       Перед глазами начали вновь плыть образы.               … на черном тумане проплывали большие корабли. Маячило красное зарево, освещая воды внизу. Искрился воздух, смола текла по гладкой земле. Послышались крики, приближающиеся с каждой секундой, но остающиеся под толщей воды. Воды…       Он вдруг встал на колени, переступив через невидимую преграду, и перегнулся. В спокойной глади моря, или что бы то не было, Люк увидел… людей. Белых, словно парное молоко, и смертных. В разномастных одеждах, цветных украшениях в потускневших волосах, с ужасом на лицах. Он всё смотрел и смотрел, покуда картина разворачивалась более оживленно, но сужала периметр просмотра.       — Мама, мамочка! — послышалось отчаянно со стороны. Он обернулся. — Пожалуйста, я не хочу… Нет, ПРОШУ!…       У Люцериса появилась острая нужда увидеть кто же кричал и откуда. Его дезориентировало, он не мог заверить себя, что слышал, видел и ощущал всё сразу. В ушах вновь зазвенело. Шум нарастал. Замелькали красные точки.       — Убирайтесь! Тут больше нет места! — голос был злым. Люк обернулся во второй раз. Теперь на глазах оказалась белая повязка. Когда он?… — Я сказал, ПОШЛИ ВОН!…       — Твой род сгниет, сгинет в муках! Не будет милости провидцев к тебе! — раздалось в ушах. Почувствовалось отвращение. На языке вертелись проклятья. Это были не его мысли. И слова. — Нарекаю тебя, да услышат боги! Твоя семья и род твой не увидит зари, что придет в нужный час. Вы все, до единого младенца и старика, все умрёте!…       Голова начала наливаться свинцом. Язык тяжелел. Ноги немели. В мыслях — паника, страх, ненависть, святая убеждённость… И Люк больше не знал, что из всего этого — его собственное…       В ноздри ударил солоноватый запах. Сладковатый шлейф духов и кислий вина. Крови.       На руках почувствовалась тяжесть и склизкость. На глазах всё туже стягивалась повязка. Красный свет проникал в сознание.       — Помогите! — раздалось прямо перед ним. Люцерис дёрнулся. Непонятное чувство охватило его — жалость и бездумное благородство. — Прошу, пожалуйста!       Люк опустился на колени, всё еще ни черта не видя, а только слыша и ощущая руками и ладонями — теперь сухими — гладкий камень под собой. Вдруг что-то маленькое обвило его руку. Кто-то. Это был ребёнок! Махонький, заплаканный… Судя по хлюпанью и соли в воздухе.       — Мне страшно… Я так боюсь, маму забрали, а я… я не знаю, как мне справиться с её драконом! Она учила, учила, а Терракс меня даже не слушает! — сквозь слёзы хрипела, всё же, девочка. Люцерис вспоминал, как воротить языком, и только прижимал к себе ребёнка, что есть силы. Откуда в нём столько бездумного желания помочь и приласкать чужое дитя — загадка. Но сейчас это было единственное, то одно чувство, что было его, его личное. Не чужое.       Он встал. Девчушка на руках не переставала плакать ему в шею, обнимая тощими ручками, и бормотать что-то под нос.       Он не видел дороги.       Он не видел свечения.       Он не видел ни-че-го.       Его вело в направлении горячего ветра. Голые ступни резались о каменную крошку и стекло. На ногах чувствовались ожоги, разьедающие кости. Лицо покрылось испариной и копотью. На щеках потекла влага. Не солёная.       Люк вдруг остановился. Тут. Именно здесь заканчивается путь.       — Ой! Как ты узнал, где он? Ты заклинатель? О, нет, ты аэромант! — защебетала она, как только попыталась спрыгнуть с его рук. Он не отпустил. Отрицательно помотал головой. — Я…       Люцерис вновь покачал головой. Девочка умолкла. Прижалась к его груди.       Он не видел ничего, но зато мог ощущать: жаркий воздух с примесью пепела; тягучая субстанция, что иногда обволакивала его ноги; рыхлая земля и отполированная плитка, касающаяся его грязной сажей. Он был в самом эпицентре чего-то… Грандиозного, великого, разрушающегося. И это не вызывало у него страха или счастья — лишь тревогу. Вдруг мимо кто-то пробежал, что-то грохнуло, а ему в руку прилетел гладкий осколок чего-то, вспоров кожу. Потекла кровь, но Люк этого не почувствовал, с силой прижав к себе ребёнка.       В голову ударил импульс, он поднял голову, принюхиваясь к витавшему запаху: гарь, раскаленное железо и чешуя. Вот оно!       Девочка затряслась и спрятала лицо у него на груди, когда почувствовала приближение зверя. Огромного, того, который будет принадлежать ей после смерти матери, если других драконов не останется… На них обрушился рев и теплый, разгоряченный воздух из пасти. Уши заложило, они задержали дыхание.       И тут Люк рванул с места — в следующую секунду на них обрушилась бы струя пламени, которая сожгла бы дотла. Он почувствовал, как по затылку пробежалось такое знакомое ощущение невыносимого тепла — как когда-то… не так уж давно.       Девчушка закричала, но крик её потонул в ужасающем раскате грома и извержении вулкана. Люцерис же до сих пор не сказал и слова — он не чувствовал языка в своём рту.       Земля задрожала, юноша едва не упал.       — Я хочу к маме, — заплакала пуще прежнего малышка. По её лицу стекала кровь, которая капала из под повязки Люка, а тело всё было в саже и мелких порезах. — Я не знаю, где мама, где она? Дяденька, милорд, прошу, я хочу к маме!…       «Твоя мать умерла» — думал он и развернулся, побежав в другом направлении.       — Ivestragon aōha zaldrīzes naejot sōvegon naejot se kasta tegor mijegon mōris nykeā egros. — вместо мыслей сказал он на древневалирийском, — когда как девочка лепетала ему на диалекте, — и голос не был его… Громкий, статный, но такой чужой, будто инородный камень в единой кладке.       Но не успела девочка и подумать задать вопрос, как он ссадил её со своих рук и, не ставя на землю, поднял вверх.       «Цепляйся, цепляйся за верёвки, дурёха!» — панически думал Люк, когда его язык вновь утратил возможность шевелится. Больше он не задавал вопросов, ведь контроль над его телом взяла невидимая сила, подчиняя и направляя. Себе он больше не принадлежал.       — Метида. Меня зовут Метида Белейрис, — прошептала она совсем не детским голосом и вдруг он впервые почувствовал на себе её взгляд. Пронзающий, горячий, знающий.       Но он до сих пор видел только светлость своей повязки — и чувствовал влагу на своём лице.       — Sōvēs, zaldrīzes, aderī! — отдал команду Люцерис только для того, чтобы в следующий миг вновь почувствовать, как горячее пламя из пасти дракона сьедает его, и слыша крики Метиды.       Ткань на глазах сгорает первой, но увидел он лишь берег моря через кровавую пелену.       В ушах ещё звенел детский крик, но перед взором маячила тихая гладь воды. Люцерис схватился за голову и начал заваливатся набок, с трудом борясь с подкрадывающимся обмороком.       В следующее мгновенье юноша лежал на песке, провалившись в безпамятство. По его руке расползалась рана, приобретая пока неясную, но в скором будущем чёткую форму.

***

             «Повелители драконов владели магией, и всех, кто восставал против них, ждала гибель» — так всегда говорила ему ныне покойная бабушка. «Но ты, дитя, Старя кровь. Как и твоя сестра. Вам боятся нечего — эта магия течет в вас, спит, как шелкопряд в коконе, чтобы однажды проснутся и больше не засыпать.»       Сидя в Волантисе, в замке внутри Черных стен, юноша задумывался над тем чувством тревоги, захватившего его, когда он вернулся с Летних островов обратно домой. И если родители не обращали на это внимания, списывая на юный возраст, то сестра-близнец разделяла с ним его опасения.       — Будто мелкая рыбья кость в горле стала, да? — спрашивает с пониманием Тида, когда застала его проснувшимся от очередного кошмара.       — Да. Только дышать нечем, — кивнул ей он и сел на постели. — Ты почему не спишь?       — У меня то же самое, что с тобой сейчас.       — Как давно?       — Столько, сколько и у тебя, Рахи.       Юноша удивленно вскинул брови.       — Ты блефуешь!       — Это началось два месяца назад, когда мы только вернулись в Волантис.       По лицу сестры расплывалась ухмылка, быстро перерастающая в мягкую улыбку, а на лице брата застыла неразбериха из эмоций. Он думал.       — Ты стал таким задумчивым и вялым. Я просто перестала узнавать своего шкодника Рахи, который целыми днями то носится на тренировочное поле, то просиживает день и ночь в библиотеке. У тебя заметно поубавилось энергии, мой дорогой, этим ты себя передо мной и выдал.       — Нельзя ничего скрыть от твоего зоркого глаза, орлица, — негромко ответил ей смешком брат и лишь провел рукой по лицу. Плохой сон отступил на сегодня, но повторится завтра. Это уже в какой раз.       — А теперь рассказывай, что тебе снится.       Нет, честное слово, он уже сочувствует её будущему мужу, если она всё-таки прогнется под родителей и выйдет за какого-то знатного человека.       — Каждый раз сны новые, будто хаотично раскиданные кусочки картины, — начал издалека юноша, но решил не лить много воды. — Но в каждом я в конце исправно вижу дымящееся море и туман, в котором светится алое солнце.       Бывает, что я плыву на корабле по черной воде, а рядом стоит рослый, без сомнений, мужчина, крутящий в руках потрепанный острый кинжал. Он спрашивает меня: «Ты готов?» А я всегда отвечаю вопросом на вопрос: «К чему?» И тогда, как по команде, нас накрывает большая тень, а сверху слышится неистовый рёв. На палубе становится жарко, как у кузнеца в обители, а все вокруг погружается в белые языки пламени. И обычно на таких моментах я просыпаюсь, чтобы на следующий день мне во сне вспороли живот и оставили вечную улыбку, перерезав моё горло. И, как по обычаю, я не могу посмотреть на себя со стороны… Это мне всегда кажется странным.       Хотя смотря на все остальные сны, они не отличаются особой жестокостью или новизной. В каждом моем сне мне очень, очень жарко, так, что хочется погрузится в черную гладь той воды за палубой или наоборот, бросится в огонь, чтобы окончательно расплавиться.       Сестра слушала его внимательно, вникая в каждое слово. Сидя на его кровати и всматриваясь в родное, усыпанное множеством родинок лицо, ей кажется, что вместе они могут покорить даже звезды. Хотя Тида отнюдь не была мечтательной девицей, полагаясь лишь на свой ум и хитрость, в отличии от прямолинейного и скорого на эмоции брата.       — Удивительно, — сказала она после минуты молчания.       — Что именно? — её задумчивое лицо давало ему надежду, что его умница сестра как всегда поможет разгадать ещё одну загадку.       — Когда как тебе снится жар и смерть, мне — холод и жизнь. Обычно эти понятия не так связаны. Жизнь ведь для людей всегда горячая, теплая, а смерть — наоборот. Ледяная, неприятная.       Рахи притих и не мешал сестре думать. Если помешать — получит подушкой по голове и молчание.       — Мне обычно снятся лабиринты, — начала девушка тихо. — Каменные, со следами виноградных лоз, растущих тут и там. Я всегда почему-то, когда вижу выход и свет в конце, натыкаюсь на тупик. И сквозь эту стену, сквозь каждую каменную кладку сочатся яркие, почти обжигающе своей холодностью белые лучи. Я всегда не могу выбраться из этих путей, лишь прибегаю на свет, а его уже нет. Он угасает быстрее, чем я могла бы догнать его, и оставляет по себе только белые всполохи.       Иногда я сижу на высоком выступе, похожем на тот, в зале Триархов. Вокруг — арки из черного стекла и безмолвные стражи в серебряных доспехах. И ничего больше. А потом, спустя некое время ожидания, ко мне является статный, высокий, тонкий мужчина. Он скрывает себя под капюшоном, но его белые волосы видны невооруженным глазом, а на поясе покоятся ножны от огромного меча. Руки свои он прижимает к животу, чистому и невидимому под тканью одежд. И тогда я спрашиваю у него голосом, всегда спокойным и строгим одновременно: «Почему ты пришел ко мне, владыка?» А он всегда заставляет меня чувствовать удивление: «К кому мне идти, как не к той, кто может вернуть жизнь?» И на этом моменте в зале лопают окна и фрески, разлетаясь на маленькие осколки, и драконье стекло превращается в лед. А потом я просыпаюсь.       Они сидели в молчании.       И если Тида думала над тем, как же могут быть связаны их сны — а они однозначно были связаны, ведь не может быть по-другому у близнецов, — Рахи подкинуло на постели от тревожного предчувствия. Он налили себе воды из графина в стакан, поставил второй сестре на столик около кровати, а затем встал, начав мерить свою просторную комнату шагами.       Их сны были видениями, как уже успела надумать себе девушка, и рассказ брата только укрепил её веру. Видениями чего — ей так и непонятно. Нет, будущее они не предсказывали. В их роду, конечно, кого только не было, но провидцев и заклинателей даже упоминанием не затрагивали. Только жрецы, воины, триархи и лекари.       — Если сопоставить то, что мы имеем, то у нас получается совместно начатый сеанс ясновидения, — задумчиво протянула девушка, покрутив кружево ночного платья для сна. — Если это не предсказания будущего или видения прошлого, то может быть предупреждение.       — Или общая галлюцинация. Чем нас там поили эти пернатые на Летних островах? — в противовес размеренным словам жарко выпалил юноша, постукивая пальцами по дубовому столу с письменными принадлежностями и фамильной печаткой.       — Если бы они хотели дать нам галлюциногенные вещества, то мы бы все уже сошли с ума, брат. И мы, и матушка с отцом, и наши слуги. Не вижу ничего логического в твоих словах.       — А твои, значит, правдивы? Будущее, прошлое, намеки и видения? Серьезно, сестрица? — распалялся юноша. Но сестра вмиг резанула по нему таким недовольным и строгим взглядом, — их учителями в шутку называли его острее ножа, — что он заткнулся раньше, чем произнес бы непоправимо дурные слова. Она как всегда заземляла его. — Прости. Я просто очень устал от неведения.       — Я тоже, — откликнулась девушка и лишь поджала губы. — Иди сюда. Не стой в стороне.       Они всегда делали так в детстве, когда кого-то из них ругали родители или учителя. Брат застыл в объятьях сестры, поглаживающей его по спине, и тихо вдыхал запах цитрусов и яблок в её волосах. Запах дома. И единственного родного человека, который любил его, не смотря ни на что.       — Мы что-нибудь обязательно придумаем, Тида, — будто успокаивая их обоих проговорил юноша.       — Обязательно, Рахи. Кто, как не мы, — отвечала ему с улыбкой в голосе та, сжимая в ладонях его ночную сорочку.

***

      В Королевскую Гавань вернутся ему предстояло не так уж скоро, так что он отправил ворона матери — не брату и его женушке, — что задержится тут ещё на несколько дней. Им с Алиандрой предстояло пересмотреть старые договоренности её отца с Вольными городами, укрепить защиту Дорна, а также за надобностью попросить её лордов созвать знамена.       И, кажется, Эймонд за те дни, проведенные рядом с дорнийской принцессой, успел проникнуться к той определенным уважением и доверием. Ему сложно пускать людей в свою жизнь, открывать им себя и свои чувства, но эта пронырливая и хитрая девушка смогла подобраться к нему ближе, чем он того хотел бы.       Таргариен уже знал, что в Красном замке, на созванном совете, будет просить за Алиандру, даже если все будут против. Он постарается помочь ей и её народу, оправдывая мирный договор, законченный ещё Эйгоном Завоевателем сто с лишним лет назад.       — Эймонд? — постучалась девушка в его комнату и просунула голову в щель из приоткрытой двери. Затем без приглашения проскользнула внутрь, увидев, что он одет и не занят делом. — У меня к тебе предложение. Не деловое.       — Я удивлен. Внимательно тебя слушаю, — оторвавшись от созерцания карты мужчина кивнул ей на софу рядом. Девушка лишь помотала головой и загадочно улыбнулась. — Последний раз, когда ты на меня так смотрела, закончился разговором о любви. О чем мы будем говорить сегодня?       — Лучше бы спросил, где мы будем говорить сегодня. Я приглашаю тебя погулять в нашем Тенистом городе! — с восторгом в глазах оповестила его она.       Эймонд замялся на пару секунд, не ожидая такого предложения, а затем покосился на свертки в её руках.       — А что это у тебя в руках, милая змейка? — язвительно спросил мужчина и не получил удивленного взгляда на свои слова. Так, этой в будущем ещё более обворожительной женщиной нельзя будет манипулировать. Ясно.       — Твоя одежда для прогулки. Позволь подарить тебе одеяния, в которых ходим мы, дорнийцы! Ты в своей коже и рубахе на завязках задохнешься еще на подходах к городу. Прошу же, посмотри!       Она передала ему свертки и встала рядышком, наблюдая за его реакцией.       Светло изумрудный шелковый костюм. Легкий, как перышко, и не похож ни на что, что ему доводилось носить до этого. Расшитая узорами из серебряных нитей длинная рубашка-пиджак с пуговицами только в нижней части, оставляющая открытой грудную клетку, и легкими просторными рукавами, разрезанными от запястий до локтя; а также штаны свободного кроя с множеством кармашков и кожаный пояс с ножнами для кинжала.       — Это очень красиво, Али, — ответил ей Таргариен, повертев костюм так и эдак.       — И практично, — поддакнула ему та и поторопила. — Я выйду, а ты переоденься. Потом заплетем тебе твои длинющие волосы, чтоб не мешались.       Прогулка вызывала у Эймонда смешанные чувства.       Они оставили своих коней у входа в город и с ещё двумя стражниками направились вглубь, «разглядывать все закоулки и прелести» как выразилась юная Мартелл. Сначала прошлись по купеческим лавкам, где им нахваливали разные ткани, украшения и прочую дребедень. Затем зашли в любимый девушкой потрепанный шатер, где продавали сладости. Она уговорила попробовать его щербет — слаще напитка он ещё не пил! — и съесть хоть кусочек нежной пахлавы с зелеными орешками, что звались фисташкой.       Волосы, заплетенные в небрежную косу, прилипали к шее. Он завидовал Алиандре, которая накинула на плечи и голову шаль, защищавшую её от солнца. Она заметила его неудобство, хотя он тактично молчал — что было абсолютно не в его стиле, — и спохватилась, поведя его вновь к ларькам с тканями и одеждами.       Через десять минут на его голове красовалась светлая чалма в цвет костюму, а также свисающая с головного убора легкая полупрозрачная ткань.       — О Боги, тебе так идет! — захлопала в ладоши девушка, пока её страж расплачивался за товар. — Не знала бы, что ты Таргариен из Королевской Гавани, то подумала бы на богатого господина из Вольных Городов.       Эймонд хмыкнул, лишь слегка-слегка скептически, дабы не сбить ей всю радость от пешей прогулки с ним.       Город оказался небольшим, но тесным и жарким, как улей. Запах сладкого меда и тухлой рыбы перемешивался с стойкими парфюмами и горячей сталью — но в этом месте все равно было уютнее, чем на огромных рынках близк Красного замка. Он бы и сам не смог себе объяснить почему, даже при большом желании.       Мужчина со вздохом сел читать принесенное птицей на рассвете письмо от Эйгона:       «… как твои дела в Дорне, братец? Я надеюсь, что тебя приняли со всеми почестями. Мы тут все надеемся, что ты вернешься в ближайшее время и принесешь сведения и хорошие новости. Рейнира волнуется, а матушка наша места себе не находит, как скучает и терзается по тебе, хоть как я её не успокаиваю. Её собственное письмо прибудет к тебе следом за моим. Пока что никаких дополнительных сведений нет, как и нападок на остров Эстермонтов. Кажется, Триархия поумерила пыл, когда на горизонте появились вы с Вхагар. Пускай они покажут, на что способны, а затем, после твоего прибытия, мы будем решать возникшие проблемы.

Принцу Эймонду Таргариену,

дипломатическому представителю от Королевской семьи, воину и сыну короля Визериса»

      Как поэтично, Эйгон. Вон, аж целый лист исписал, подписал этими пустыми титулами, скрепил золотистой печаткой. Не то что Эймонд со своим девизом «краткость — сестра таланта»…       Видения и сны не мучили его этой ночью.       В последний раз он, наверное, спал так хорошо, когда был ещё ребенком. Мягкая перина, наводящие холод стены, открытые большие окна с видом на просторы Летнего моря и привычная сталь под подушкой.       Некоторые привычки можно искоренить из своей рутины, соблюдая строгий запрет на использование. А некоторые прижились и пустили корни так, что без них мозг переставал логично думать, а сердце заходилось бешенным галопом каждый раз, когда приходилось слишком надолго расстаться.       Этой его привычкой стал Люцерис.       И именно поэтому не смотря на прекрасную тихую ночь Эймонд просыпается на утро с сильнейшей головной болью, режущей по вискам и сдавливающей стальным обручем лоб.       Чтоб был проклят этот поганый бастард! Какого черта он вновь мешает ему жить? Почему не оставит в покое хотя бы во снах?

***

      — Я даже не знаю, с какого бы вопроса начать.       Алис Риверс сидела на соломе, укутанная в теплую шаль, и причесывала свои длинные смоляные волосы.       — Если ты ещё и провидица, то я заберу свои слова про милую тетушку обратно, — сморщил нос Люцерис, не стесняясь пройти к ней в камеру и попросить стражников закрыть их изнутри и подождать вдали. Отвернувшись.       — Не начинай, племянник, — саркастически отозвалась она, вставая и отряхивая одежду от соринок. — Ты не знаешь, что должен делать сейчас. Правильно?       — Я вообще ничего не знаю.       — Тогда задам вопрос по-другому: ты не знаешь, как управиться с тем, что тебе повидали?       Люк на мгновенье замер. Затем кивнул.       Спустя пару визитов к не узаконенной сестре отца в темницу юноша стал привыкать к её манере отвечать вопросом на вопрос, угадывать его же вопросы и спокойно реагировать на все рассказы, которые остальные посчитали бы ересью.       И вот возникает закономерный вопрос — зачем идти со своими россказнями о личном к какой-то тетке-ведьме, а не, допустим, к матери или старшему брату?       А потому что они не воспримут его всерьез.       Матушка стала королевой, и ей приходится решать много проблем перед тем, как она отойдет от дел на родильное ложе как минимум на месяц. Джекейрис же и вовсе перестал тренироваться с ним и Джоффри, пропадая на Драконьем Камне и в обществе Хелейны. Кажется, Люк как-то раз видел, как тот дарит ей лилию в саду…       Люцерис рассказал часть своих видений, что преследовала его в повторном кошмарном приступе на берегу и во снах. Без подробностей, лишь описал ощущения и то, что он подозревает.       — У тебя что-то болит после этого? Или, возможно, появляется на теле? — задумавшись спросила женщина.       — Нет. Никогда не появлялось ни ран, ни синяков, ни даже какой-либо грязи. Хотя я отчетливо помню свой внешний вид в те моменты, и он не отличается чистотой, — врал юный Стронг без зазрения совести, не запинаясь и не заикаясь. Он не будет раскрывать ей все карты.       — Если не зеленые сны, то что тогда?… — пробормотала она про себя, и вдруг с прищуром поглядела на него. — А ну-ка оголи руки.       — Что? Зачем тебе это? — воспротивился Люк, хотя знал, что ничего она там не найдет.       — Оголи. Мне нужно увидеть, что на тебе не осталось отметин.       В этот раз он послушно задрал рукава по самый локоть и ведьма, удостоверившись в правде, кивнула.       — Отметин чего?       — Магии.       — Мне кажется, или я слышу это слово из твоих уст чаще, нежели «вода» и «хлеб».       — Тебе не кажется, — хищно, но как-то по-особому улыбнулась та. — Магия и есть мой хлеб, Люцерис из рода Таргариенов.       — Смею предположить, сегодня ты мне не поможешь? — вздохнул юноша и провел ладонью по волосам.       — Ну почему же, помогу, — без пафоса продолжила Алис.       — Так почему не ответишь на вопрос, который сама же угадала?       — Ты не попросил у меня ответов, племянник, — фыркнула она и откинула волосы за плечо.       — Тогда спрошу у тебя совета. Что мне делать? — пошел он иным путем, раз отвечать прямо она не хотела. Юлила, думала, он попадет на её крючок. Но репутация Солнца Таргариенов не включала в себя глупость и доверчивость, хоть как бы некоторым не хотелось в это верить.       — Зацепись за самую яркую мысль, за самый красочный образ, за самого главного героя из твоих сновидений, — загадкой и ответом одновременно Риверс вывела его из равновесия. — Найди корень видений, потяни за ниточку, и распутай клубок медленно, но верно. Определи время, место, можешь даже записывать то, что видишь, слышишь и ощущаешь на бумаге, чтобы было легче собирать этот пазл.       Затем она умолкла на какое-то время, закрыв глаза, и сказала следующее уже другим, более мягким голосом:       — Ты должен понять, к чему тебя тянет и почему. Каким бы запутанным и сложным тебе это не казалось, ты должен прислушаться к моим словам.       Люцерис молчал. Молчал долго, напряженно, прокручивая совет тетки у себе в голове по несколько раз. Затем позвал стражников и вышел, лишь мазнув по ней взглядом.       — Как всегда, уходишь не прощаясь, — хмыкнула Алис и вскинула бровь на посмотревшего на неё охранника. Тот стушевался и, закрыв камеру, сразу же ушел. Какие они тут все доходяги!       Шагая по длинным коридорам Красного замка Люцерис понимал, что часть её слов он уже выполнил.       Его настроение ухудшалось с каждым днем.       Молчание стало ему верным спутником, а раздумья преследовали на каждом шагу. Тренировочное поле видело его, встававшим ни свет ни заря, чтобы пробыть там до заката, а рыцари, стававшие с ним в бой, не могли не признать, что кто-то обучил юного принца мастерству боя лучше, чем все фехтовальщики столицы.       И лишь от одного человека зависало то, каким его будут видеть люди вокруг. Почему-то с каждым новым днем в юноше крепла уверенность в том, что Эймонд, — сын этой проклятой Алисенты, так искренне и мило общавшейся с ним в этом мире, — влияет на него, даже не находясь рядом.       И что бы ему там не говорила Алис Риверс, а именно Эймонд Таргариен был причиной его ночных прогулок к тренировочному залу и беспокойных снов, побуждавших в нем столько давно спящих… гнева и ярости.       Ночью, темной и непроглядной, ему привиделось, что с неба упала красная звезда.

Любовь до боли, смерть моя живая, жду весточки — и дни подобны годам. Забыв себя, стою под небосводом, забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая бесчувственна к восходам и заходам: И не пьянит луна морозным медом глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шел бой когтей и лилий, звериных смут и неги голубиной, я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.

Так хоть бы письма бред мой утолили, или верни меня в мои глубины к потемкам, беспросветным до могилы!

Федерико Гарсиа Лорка —

Любовь до боли