горько-сладкий

      — Пешки так не ходят.       Рацио многозначительно смотрит на темный квадратик, куда Авантюрин только что передвинул фигуру. Дешевый трюк, он и не подумает о том, чтобы вернуть ее на место.       — В самом деле? — в голосе столько искреннего удивления, что Авантюрин сам готов себе поверить.       Его оппонент тяжело вздыхает, смиряясь, и делает свой ход. Номер доктора, в котором они находились, мало чем отличался от его собственного и от сотен других таких же безликих апартаментов. Когда отель рассчитан на такое множество гостей, никто уже не задумывается об индивидуальном подходе. Авантюрин раскачивается на стуле, упиваясь каждой недовольной черточкой в лице Рацио: поджатыми в недовольстве губами, задумчивым прищуром глаз, сведенными к переносице бровями. Их разговоры всегда пропитаны горечью — не ядовитой, но ощутимой. Кажется, будто иначе они не умеют.       Резной конь из черного оникса безжалостно нападает на слона и сметает его с доски. Доктор ведет, но в его сосредоточенном взгляде нет и капли самодовольства. Слишком серьезно воспринимает даже такой пустяк. Кому-то это могло показаться очередным признаком занудства, но Авантюрин находит такую особенность забавной. Он не упускает шанса посмеяться над этим. Вслух, разумеется.       — Зачем вы вообще влезли в эту партию, если даже играть не умеете? — раздраженно спрашивает Рацио, не удостаивая его взглядом.       От возмущения Авантюрин даже перестает раскачиваться на стуле и наклоняется вперед, чтобы сделать свой ход.       — О, я умею играть! Просто не в такие скучные вещи, как шахматы.       Он не глядя опускает пешку на клетку, точно зная, что опять ходит не по правилам. К счастью, правила его не заботили.       — Другое дело рулетка, — он подпирает голову рукой и не может сдержать нахальной улыбки. — Что скажешь, Рацио? Сыграем в рулетку?       — В другой раз.       Лжец. Такая горделивая птица, как он, ни за что не опустится до игры, в которой властвует не логика, а случай. Авантюрин слишком хорошо знает — Рацио не любит проигрывать, просто не привык к этому. Наверное, тяжело жить с грузом такого интеллекта на плечах. Тихий смешок. Последняя мысль напоминает ему кое о чем.       — Где же твоя излюбленная гипсовая голова? — участливо интересуется он. — Неужели забыл положить в чемодан? Или, может, на таможне изъяли? Она выглядит довольно подозрительно, знаешь ли.       Доктор молчит, обдумывая ход. Авантюрин почти готов на него обидеться — как можно пропускать его слова мимо ушей? Это только подстегивает его продолжать потешаться.       — Уверен, если бы эта жуткая гипсовая штука была сейчас с тобой, ты бы тут же ее напялил. Бесподобный доктор Рацио не желает смотреть на дураков!       Ладья плавно продвигается вперед, и под ее неумолимым маршем погибает еще одна вражеская фигура.       — Вывод неверный. При всем неуважении, на роль дурака вы не годитесь, хоть порой из вашего рта и вылетают глупости.       Авантюрин смеется, большей похвалы от доктора он не мог и ожидать.       — Как мило с твоей стороны. Что ж, я даже рад, что вместо гипсового истукана могу наслаждаться твоим хмурым лицом.       — Отдаете ли вы себе отчет в том, что ваши шпильки более похожи на комплименты, чем на издевки?       — Вопрос лишь в том, как ты это воспринимаешь. — Авантюрин закидывает ногу на ногу и случайно задевает чужое колено; собирается извиниться, но неожиданно в голову приходит идея получше. — Может, повременишь с отъездом? На Пенаконии намечается настоящее веселье.       Он как будто невзначай снова задевает чужую ногу, ведет носком туфли вверх, сдвигая ткань синих брюк. Вот оно. Рацио наконец поднимает на него глаза, и этот прямой и острый взгляд молнией пронзает сердце.       — Что весело для одного, для другого — мука, — отвечает доктор, и Авантюрин не может понять, к чему на самом деле относятся эти слова.       Его собственная наглая выходка переходит все границы, но Авантюрин чувствует иррациональное удовлетворение. Он заполучил чужое внимание целиком. Внимание того, кто предпочтет компанию чисел и давно умерших поэтов живым людям. На целый миг Авантюрину кажется, будто чужое колено прижалось к его в немом ответе, но стоит сделать один-единственный выдох, и фантомное ощущение пропадает.       — Вам мат. Теперь можете идти, — бросает Рацио и сам поднимается из-за стола, прерывая любой контакт — физический, зрительный, эмоциональный. Он опять вернулся к своим мыслям, завернулся в непробиваемый конон высокомерия и снобизма.       Авантюрин следует за ним в надежде, что последнее слово будет за ним.       — Эй, Рацио, — он преграждает доктору путь, — скажи-ка, как ты можешь считать себя победителем, когда сам остался без короля, а?       Быстро, не позволяя себе передумать, он тянет руку к чужому лицу, заправляет волнистую прядь волос за ухо, и… словно из воздуха в его ладони возникает ониксовый король. Он протягивает фигурку Рацио, в глазах у того читается вопрос. «Когда успел?»       — Ловкость рук и никакого мошенничества.       — Я бы не был в этом так уверен.       Рацио хмурится, но не отступает. Слишком гордый, чтобы отступить. Стоя так близко, Авантюрин видит свое отражение в чужих глазах. Этому отражению он и подмигивает.       — Надеюсь, ты задержишься здесь еще ненадолго, — он машет доктору рукой на прощание и выходит из номера, насвистывая какой-то прилипчивый мотивчик с улиц Пенаконии.       Доктор Рацио славится строптивым нравом и горьким сердцем. Но если оно в действительности такое горькое, то почему Авантюрину сейчас так сладко-легко на душе, будто он выпил литр «Услады» одним махом?       Он пожимает плечами, будто кто-то задал этот вопрос вслух.       — Я это выясню, — дает он себе обещание.       Обязательно выяснит, а пока… его ждали куда менее приятные дела.