ненавистью станешь, любовь погубишь

Кащей брерёт в руки нож и быстро, почти что хищно глядит в морду Жёлтого. Его руки сами собой нащупывают Адидаса за собой, быстро и уверенно, лишь одно мгновение на раздумья. — Кащей, не будешь же ты так наивен, — Желтухин разводит руки в стороны, — ты ведь не дурак, — ладони у Вадима широкие, выпяченная губа и узкие щёлки глаз. — Ошибаешься, — кривится Кащей, — я тот ещё гений, — лишь одно касание, и вот Вова уже держит Жёлтого на мушке. Тот усмехается, хотя в глазах мелькнула тень сомнения. На улице холодно, но рядом с этими двумя становится жарко. Кащей, мягко улыбается, но в одно мгновение желание убить пересиливает его и без того редкую доброту. — Что вы хотите? — Вова улыбается, но пистолет не опускает, лишь с остервенением сжимает холодный металл. Кащей сказал, что они поедут одни — вместе видик спёрли, вместе его и вернут — нечего вмешивать скорлупу в разборки старших. — Извинений, — хрипло отзывает Кащей, нож в его руках и он не постесняется вонзить его прямо в грудь Жёлтого. Высокомерный взгляд, они опоздали на встречу, на долго опоздали, где-то на час, так они показали кто главный, кого здесь принято ждать, и кто будет ждать. Так ещё и припёрлись с пистолетом и кухонным ножом — вот уж конечно, оригинально. — Лучше убейте, — ухмылка на лице Вадима видна даже при хреновом освещении. Его глаза блеснули, но он не двинулся. Кащею не нужно говорить дважды, ему хватило одного мгновенья, чтобы наброситься на Жёлтого, его не успевают ни остановить, ни поймать — резкая боль пронзает тело Желтухина, он чувствует, как холодное лезвие проходится рядом с рёбрами и как Кащей ожесточённо и быстро вынимает его. «Хреново, если б он только оставил лезвие внутри…» — это больно. Вадим не думал, что умирать будет так больно, но на этом Кащей не останавливается, Цыган пытается его остановить, но Вова уже выстрелил ему в руку, и тот с криком падает на снег, окропляя его багряной кровью. — Извиняйся, — холодно приказывает Кащей, срывая шапку с головы Вадима, вместо этого, он хватается его за жидкие волосы и с силой встряхивает. — И-иди к чёрту, — хрипло отзывается Желтухин, но Кащей на его слова лишь улыбается. — Вов, прострели кому-нибудь бошку, будь другом, — Адидас вздрагивает, но на его лице нет страха, он направляет пистолет на какого-то парня. — Нет! — Орёт Жёлтый, с силой дёргаясь на месте. Его люди, его подопечные — пусть эти ублюдки делаю с ним что угодно, но нельзя убивать других. Он заслужил смерть, ему есть за что расплачиваться, но эти — меж них и скорлупа есть, они ведь совсем дети по сравнению с ним. Нельзя, пусть мучают его, пусть изобьют его до полусмерти, пусть… — Тогда извиняйся, — улыбнулся Кащей, снова дёргая Вадима за волосы. Но если он извиниться — потеряет авторитет. Его тогда все презирать будут, и смеяться будут и никто ведь не скажет, что всё это ради подопечных. Но если ему уже нечего терять?.. — Кащей, ты же понимаешь, — взмолился Жёлтый, Кащей — единственный, кто может понять его — он ведь тоже главарь, тоже чуть не был изгнан. — Кащей, всё что хочешь, — сипло, почти бесшумно проговорил Вадим. — Извинений не будет? — На лице Кащея почти что жалость, только вот это чувство перекрывает другое — жажда мести. И она куда сильнее, чем то сочувствие, которое выглядело таким серым, по сравнению с этим всепоглощающим чувством. Он мстит за что-то покруче видика, он мстит за кого-то… — Жёлтый, не смей извиняться, — Цыган кое-как поднялся на ноги, простреленная рука безжизненно болталась, с неё сочилась кровь. — Не смей, — хрипло кричит он, на глазах его слёзы от боли, а сам он как будто постарел лет на 10 от причинённых увечий. — Вов, пристрели эту балаболку уже. Слух режет, — Кащей скалится, оголяя желтоватые от курения зубы. — Нет! — Жёлтый истекает кровью, времени мало — если он сейчас отключится, они перебьют его подопечных. Ему нужно что-то придумать, что-то… — П-прощу прощения за при-ичинённый ущерб, мои действия были необдуманны и глупы, — Жёлтый не смотрит на своих. И это уже и не свои вовсе, теперь они с презрением смотрят на него. — Кащей, убей меня, но не трогай парней… — Жёлтый ощущает, как проваливается в сон. В его последний сон. Ладно. Ничего, самое главное, чтоб парни были живы. А если он каким-то чудом выживет, то пусть смеются. Плевать уже. Больно. Он помнит боль и непреодолимое желание, чтоб она прекратилась. Чтоб всё прекратилось. — Всё Вов, грузи его, — знакомый голос, хриплый такой, низкий, прокуренный. Перед глазами мелькает свет, но звука нет, он видит потолок какой-то машины, чувствует, как затекают мышцы и как руки немеют. У него нещадно болит грудь, ему больно, но уже даже всё равно на это. Больно. Его куда-то везут. Он забыл что-то важное, почему же ему не страшно умирать? Но в голову не приходит ответ. Но ему почему-то всё равно, куда его и зачем… Первое, что он видит, когда приходит в себя — улыбающегося Кащея. Тот с интересом смотрит на него, в руках у него перочинный ножик, которым он чистит яблоко. — Что ты, блять… — Жёлтый пытается встать, но сильная боль в области грудной клетки не даёт ему пошевелиться. — Ох, Вадим, знал бы ты как залил мою машинку своей кровью, — Кащей беззаботно улыбнулся, подмигивая кому-то, кто стоял чуть поодаль, — что ж, придётся тебе её потом почистить, — Вова стоял в углу. Каким-то образом Жёлтый его не заметил, то ли Кащей перетаскивал на себя всё внимание, либо этот угол был вне зоны зрения Желтухина. — Что? Где я?.. — Опустившись на койку, Вадим всё же смог осмотреться по сторонам, на груди у него была повязка, пропитанная кровью. В палату зашла медсестра, лишь мельком взглянув на повязку Жёлтого, она без слов подошла к нему. — Очнулся, как же хорошо, — выдохнула она с облегчением, — ваши друзья всю ночь вас караулили, волновались, — Вадим был готов вскрикнуть — «эти ублюдки, это из-за них я попал сюда, быстро, милицию!». Но вместо этого вышло лишь тихий скулёж. — Спасибо Наташа, выручила, — Адидас качнул головой девушке, та качнула головой в ответ. Будь Жёлтый в лучшей своей форме, он бы тут же пригласил эту девушку в кино. Но, похоже, ни Адидаса, ни Кащея она не интересовала. Она будто была парнем в их глазах — не представляла никакого интереса, просто медсестра и всё… — Ты в больнице, если ещё не понял, — Кащей отрезал небольшой кусок яблока и протянул его Жёлтому, тот нехотя открыл рот. — Почему я в больнице, — конечно, с Кащеем нужно уметь задавать правильные вопросы, лишь тогда этот человек ответит. — Потому что я так захотел, — непринуждённо заметил тот, отрезая себе кусок яблока. — Хотел унизить меня? — Сухо осведомился Жёлтый, заранее зная ответ. — И это тоже, но меня больше задело твое пренебрежение Вовой, — Вадим непонимающе уставился на Кащея. На нём было чёрное пальто и такие же чёрные брюки, выглядел он при этом совершенно обыденно, будто это нормально — пытаться убить главу группировки. — При чём тут Адидас? — Непонимающе уточнил Желтухин, хмурясь. — Опять пренебрежение, — улыбнулся Кащей. Он так же улыбался, когда драл Жёлтого за волосы, когда следил за тем, как из груди соперника лилась кровь. — Он не то имел в виду, — мягко сказал Суворов. Похоже, этот разговор был для него чем-то вроде шоу, и он им откровенно наслаждался. Кащей качнул кучерявой головой. — Значит, моя ревность опять была… необоснованна? — Вова был готов засмеяться. У Кащея бывают явные перепады настроения, в этот раз из-за видика, но это даже завораживало, с каким остервенением его глаза сияли злобой, с каким изяществом, он ударял ножом в грудь виноватых. — Твоя ревность всегда обоснованна… пока ты сам этого хочешь, — Суворов бесшумно подошёл к Кащею, его рука скользнула по его плечу. Пусть Жёлтый видит, пусть ему будет мерзко, пусть. Ему теперь никто не поверит. Пусть, ему уже плевать. — Я вам тут не мешаю? — Сухо огрызнулся Вадим. Ему было противно осознание, почему эти двое не смотрели на ту красивую медсестру. Они смотрели друг на друга. Они были ослеплены. Но ему не были противны они. Ему было противно, что он всё ещё жив.