***
20 февраля 2024 г., 22:14
У Лю Цингэ был не самый приятный характер — это являлось неоспоримой истиной. У Шэнь Цинцю складывалось впечатление, что эта черта его личности была призвана оттенить собой все прочие достоинства лорда пика Байчжань: верность своим намерениям, храбрость, честность…
А ещё — невероятную нежность и чуткость.
О последнем, кроме владыки Цинцзин, никто и не догадывался: слишком уж строго тот хранил вверенную ему тайну. Или, скорее, был достаточно жаден для того, чтобы ею поделиться. И потому, тихо мучаясь от тревожной бессонницы по ночам, Шэнь Цинцю неслышно вставал с кровати, чтобы не потревожить чуткий сон как никогда расслабленного Лю Цингэ, опускался в квадрат лунного света, падающего из приоткрытого окна, перед ней, и подолгу разглядывал черты лица напротив.
Его шиди сон делал, казалось, ещё прекраснее, чем тот был на самом деле. И, как это ни странно, терзаемая страхами за свои жизнь и рассудок — не такой уж и большой срок для него теперь — пять лет! — душа Шэнь Цинцю, безотрывно наблюдавшего за спокойным сном Лю Цингэ, находила покой. К утру ему становилось холодно, поэтому где-то за час до рассвета лорд Цинцзин осторожно сворачивался калачиком у тёплого бока шиди и проваливался в чуткий поверхностный сон.
В какой-то момент — по его ли неосторожности, по стечению ли обстоятельств — ночью Лю Цингэ проснулся. И, разумеется, обнаружив пропажу спавшего рядом Шэнь Цинцю, забеспокоился. Потом, будто инстинктивно, повернул голову в сторону окна, увидел стоящего перед ним шисюна и — не будучи обделённым острым умом — легко сопоставил два факта.
— Что случилось? — он бесшумно подошёл к лорду Цинцзин со спины и тронул его за плечо, тут же нахмурившись: Цинцю вздрогнул, — Час поздний. Почему ты не спишь?
— Прости, разбудил, — Цинцю постарался придать своему лицу задумчиво-восторженное выражение, вместо обречённого, но всё равно понял, что поздно. Напряжённость линии плеч выдавала его с головой.
Смысла врать не было, да и не хотелось особенно: Цинцю от этого за всё время своего пребывания в романе изрядно устал. Лорд Байчжань без всяких церемоний подхватил его на руки, аккуратно прижимая к себе, и перенёс на кровать.
— Что тебя гложет? — он ласково погладил Шэнь Цинцю по макушке, укутывая их одеялом. Тот, пригревшись в тёплых объятиях того, кому он доверял, вроде как расслабился и…
И его прорвало. Слова и тревоги перекрывали доступ кислорода в лёгкие, вставали поперёк горла горячими слезами, вырывались будто сами собой. А Лю Цингэ безмолвно слушал, не прекращая успокаивающе гладить возлюбленного по плечам и по макушке. Тот всё говорил: о том, что на самом деле произошло на Собрании союза Бессмертных, о том, как боится того времени, когда Ло Бинхэ вернётся из Бесконечной бездны, но как ждёт этого момента, чтобы хотя бы попытаться попросить у этого ребёнка прощения за все те обиды, которые нанёс ему.
Шэнь Цинцю проговорил до самого утра, заснув только на заре. Лю Цингэ продолжал охранять его сон, активировав талисманы тишины и покоя на бамбуковую хижину и послав остальным своим братьям и сёстрам известие о том, что их с Цинцю сегодня в миру можно совсем не ждать. Или хотя бы до обеда.
Проспал лорд Цинцзин около четверти суток, чему Лю Цингэ был уже несказанно рад. Сейчас он в полной мере смог оценить ущерб, нанесённый его шисюну всеми теми тёмными мыслями, что он носил в себе долгое время.
— Тебе легче, Цинцю? — спросил он у нежащегося в его объятиях возлюбленного. Тот помолчал немного и лорд Байчжань решил не настаивать, но…
— Да, — отозвался тот, — Мне стало легче, шиди Лю. Спасибо. Я люблю тебя, Цингэ.
Признания вслух у них были редки и оттого драгоценны втройне.
— Я тоже люблю тебя. Не волнуйся, — он задумчиво посмотрел в потолок, — Всё будет хорошо.
***
Лю Цингэ всегда считал себя человеком безэмоциональным. Всех вокруг это устраивало — от него не требовали выражения участия, не просили проявления чувств, молчаливо смирившись с этой его небольшой особенностью. Ну, кроме Шэнь Цинцю. Но с ним ничего не могло идти по изначальному плану — тот будто менял любую ситуацию под себя уже в процессе игры, выбирая самые невероятные стратегии, впрочем, неизменно приносившие ему победу. Холодность Лю Цингэ он тоже победил, как мотылька на огонь свечи приманив своей веселостью и искренностью. Но всё рано Лю Цингэ считал, что на людях никогда своим чувствам — особенно рядом с возлюбленным, недавно ставшим его супругом, слишком уж не хотелось выглядеть глупо в его глазах — воли не даст. Он ошибался. Когда Шэнь Цинцю упал с крыши, его чувства решили всё за него. Прорвались, как тогда, три года назад, из чужой груди все рыдания, тревоги, боль, ужас утраты, накативший удушливой волной сразу. — Дождись меня. Я… обе-щаю верну… — были последние слова его супруга. Лю Цингэ, глотая слёзы, завыл. Надрывно, по-волчьи, прижимая к себе безжизненное тело шисюна.***
Мягкости не самому приятному характеру Лю Цингэ пять лет, прошедшие после — как оказалось — мнимой — смерти его возлюбленного супруга, не добавили. Он сражался ещё яростней и ожесточённей, чем раньше, не заботясь ни о своём состоянии, ни о том, каким из боя выйдет его противник. От тоскливых мыслей его излюбленная техника избавляла всё ещё безукоризненно, но груз одиночества и душевной боли, раньше почти не напоминавший о себе, внезапно стал пригибать широкие плечи к земле. «Может быть следовало уйти в уединение.» — с тоской и злостью думал Лю Цингэ, но уходить никуда и не думал, только тратил мыльный корень в неведомых доселе количествах, собственноручно отстирывая белые одежды. Шан Цинхуа косился на него с неодобрением, предусмотрительно не показывая жалости. Да и вообще жалости ему никто не показывал, за что всему хребту Цанцюн лорд Байчжань был очень благодарен. А потом случилось чудо. — Лови! — удивительно знакомый голос, стойка, манеры… Лю Цингэ всегда сначала делал, а потом разбирался, слушая своё сердце. На этот раз оно глухо стукнулось о рёбра и возликовало, подсказав: траур кончен. И потому лорд Байчжань подхватил не только тело, но и втащил на меч резвого помощника, молниеносно взмывая в небеса. Он со смесью боли, нежности и радости рассматривал лицо шисюна, пока наконец нужные слова сами не пробрались наружу: — Больше никогда! Не смей! Умирать! Шэнь Цинцю не спорил: больше всего ему сейчас хотелось тишины и спать. А ещё — самую малость — не упасть со стремительно летящего на головокружительной высоте Чэнлуаня. Его уже не волновало всё то, что он увидел в бывшем дворце Хуаньхуа. — Хорошо, шиди Лю, — невпопад ответил он, уткнувшись лицом в укрытое белоснежной тканью ханьфу — «Будто траурное…» — подумалось ему — плечо мгновенно смягчившегося Лю Цингэ, — Больше не буду. Тот ещё немного попыхтел. — Спи, любовь моя, — мягко сказал он, крепче прижимая только чудом держащегося в прямом положении лорда Цинцзин, — Я не дам тебе упасть. — Как хорошо, что я сумел вернуться к тебе, — прошептал проваливающийся в сон Цинцю. Он успел почувствовать невесомый поцелуй на лбу — тот, который он особенно любил получать от Лю Цингэ.
