Salutis gratia

      В аду, как и на земле, отмечают некоторые праздники. Они, конечно, смысла такого же не имеют, да и каждый день в преисподней равноценен торжеству, ибо каждый ее житель привык вести разгульный образ жизни.       Но есть такие праздники, которые адское население адаптирует… Немного под себя. Знаменитый «День всех влюбленных», другое название которого заставляло хохотать Валентино, было изменено на «День всех ненавидящих». Хотя, несмотря на измененное наименование, отмечался этот праздник практически так же, как и на земле: сердечки и розовый цвет преобладали в продукции на всех полках и витринах в этот период. Только сердечки были не совсем привычные. Настоящие, окровавленные, с еще трепыхающимися сосудами и пульсирующей аортой. Свежевырезанные, еще теплые. Демонам из города каннибалов они приходились особенно по вкусу.       Энджелу этот праздник нравится. Его наличие — способ заработать еще больше на тематических съемках, так еще и на стороне денег можно поднять неплохо, играючи подзывая к себе одиноких в этот день демонов-толстосумов.       В этом дне Энджел всегда видел лишь выгоду, потому что больше ему ничего не оставалось. Он слишком давно никого не любил, и само желание влюбиться как таковое отсутствовало: напиться, накуриться, нанюхаться и лишь бы забыться, сторчаться, сломаться и уничтожиться. Так и только так он видел мерцающий свет в конце тоннеля, где нет оков на шее, где нет когтей на бедрах и где нет ударов наотмашь по лицу.       Энджел промакивает подтекшую под нижним веком тушь. Сегодня День всех ненавидящих пройдет иначе, потому что ему теперь есть кому вручить… Валентинку? Слово, что используется для обозначения этого символа выражения симпатии на земле, заставляет его кривиться в лице и морщиться.       Лежа в темноте в своей постели он сжимает в руке небольшое сердечко — пластиковое, кажется, но реалистично выглядящее. Съеживается, поджимает колени к груди и грустно изучает глазами каждую выпуклость на купленной на днях безделушке. И что на него нашло?       Утром он вручит это объекту своей симпатии. От предвкушения чешется собственное сердце, сводит конечности и мысли никак не стыкуются — летают под черепной коробкой хаотично, мелкими мошками, а Энджел ни за одну из них ухватиться не может: все они пролетают в дыры на его тоненькой хрупкой паутинке.       Кажется, что его нервы вот-вот не выдержат, хотя он ведь даже еще не перед ним. Хочется бросить все, свернуть с пути, отыскать порошковую заначку и откинуться на подушки, раскинув в стороны все четыре руки, безжизненно смотря в потолок плавающим затуманенным взглядом. Но Энджел уже решил. Твердо. Черт, да он поклялся себе, что признается наконец, потому что не может больше носить это чувство в себе: оно преследует его и на работе, во время секса с малознакомыми и теперь совсем не интересующими его демонами, и здесь, дома, в Отеле. Потому что его хмурое лицо за барной стойкой — практически самое первое, что видит Энджел, когда просыпается.       Энджел стискивает зубы, ворочается, обнимает любимую свинку и крепко прижимает ее к себе. Снова думает о том, как хочется забыться, не думать, не чувствовать, не мыслить, просто существовать и просто быть телом, однако… Для этого нужно умереть еще раз. Его губы растягиваются в горькой усмешке: умереть фактически рабом, будучи связанным гребаной сделкой, — паршиво.       Календарь в холле красными цифрами кричит о том, что сегодня четырнадцатое февраля. Энджел с утра сам не свой. Нервничает. Это, кажется, замечают все, но особого значения не придают: Чарли милуется с Вегги и в красках описывает их сегодняшний распланированный досуг, Аластор… Аластор, как обычно, жутко посматривает за всем со стороны, Ниффти судорожно подметает одну и ту же половицу несколько раз, что-то бормоча, а Хаска почему-то не видно за привычной барной стойкой. Энджел здоровается со всеми так, как делает это всегда, — широко улыбается, роняет пару неуместных шуток с сексуальным подтекстом, когда Чарли выражает наконец беспокойство его разбитым видом и общим вялым состоянием. Но глазами он все это время ищет Хаска.       — Хаскера потерял? — ехидный голос Аластора звучит за спиной настолько резко, что Энджел вздрагивает и тут же оборачивается, хмуро смотря на его хитрую улыбку.       — Да, — уверенно отвечает, но чувствует, что голос немного дрожит, за что винит себя. — Я хотел напиться до беспамятства, прежде чем отправиться на съемку, — выкручивается уж как-нибудь и говорит первое, что приходит в голову, пока в одной из ладоней за спиной сжато пластмассовое сердце. Энджел вертит головой снова в поисках кошачьих ушей и красных крыльев.       — Ха-ха! — наигранно смеется Аластор, обхватывает его голову и разворачивает в сторону барной стойки. — Смотри-ка, исчез! — издает смешок опять, а потом, шагнув в сторону, продолжает: — Он ушел пару минут назад и никому не сказал ни слова… Кажется, у кого-то появились о-очень важные планы на этот де-ень…       Энджел смотрит в его алые глаза недоверчиво, а потом отворачивается, решительно направляется к бару и, дотянувшись до первой попавшейся бутылки, хватает ее с полки. Открывает пробку зубами, плюхаясь на высокий стул, делает пару крупных глотков, морщится и вытирает рот свободной рукой. Разве мог Хаск взять и уйти? Он не из тех, кто покидает отель без весомой причины, да и ему в принципе на многие вещи глубоко наплевать, так что могло его сподвигнуть на этот поступок? Энджел мотает головой, делает еще пару глотков и с грохотом ставит бутылку на столешницу.       — Хе-ей, Энджел, а что это у тебя в руке? — Чарли подсаживается к нему, скрестив руки и положив на них подбородок. Смотрит с явным интересом, миловидно и с искорками в глазах, а улыбка ее какая-то подозрительная.       — О чем ты, Ча-арли? — ловкость рук, и небольшой подарок оказывается в кармане чуть примятого пиджака. Энджел отвечает ей с ноткой раздражения в голосе, потому что понимает, к чему она клонит.       — Это же то, о чем я думаю, да? Да? Да-да? — не унимается она. — Расскажи. Расскажи, Энджел, это ведь один из признаков твоего искупления! Если ты и правда хочешь подарить кому-то сердце, значит ты чувствуешь влюбленность, а я обязательно должна об этом узнать! Скажи, кто он? Скажи, скажи!       Энджел раздраженно выдыхает, чувствует, как начинает злиться, жалея о том, что вообще решился пойти на это. Он-то точно не рассчитывал преподнести свое пластмассовое несуразное сердце при всех — то еще позорище будет в случае, если Хаск просто его высмеет. А так и будет, скорее всего.       — Отвали, это вообще не мое, это… — он прерывается на продолжительное «э-э», а затем тараторит на одном дыхании: — Это мне подарил один сильный папочка с огромным членом, который трахал меня вчера до полуобморочного состояния.       Его губы снова растягиваются в фальшивой игривой улыбке, а вторая пара рук изящно поправляет грудь. Чарли заметно грустнеет, быстро моргает пару раз и, смирившись, приободряюще хлопает его по спине. Когда она уходит, утаскивая Вегги за собой, Энджел пьет еще и еще.

* * *

      Хаск, будучи опытным игроком в покер, всегда может отличить подлинную эмоцию от фальши.        Пока он стоит за барной стойкой в отеле, подливая Энджелу пойло, его мозг ни на секунду не перестает анализировать его поведение: это уже привычка, профессиональная деформация. Янтарные глаза следят за позой его объективно привлекательного тела, за движением пальцев и, конечно, за траекторией зрачков. Все в нем — в этом любвеобильном на первый взгляд парне — выдает его фальшивость. И это Хаска чертовски раздражает.        Его пошлый, до невозможности отвратительный флирт — определенно защитная реакция, кокон, укрывающий хрупкую личность своей скорлупой. Хаск хмурит брови, делая глоток виски прямо из горла. А разве он сам не прячется в точно такой же скорлупе? Эти мысли выводят его из себя, заставляя привычно хмурить пушистые брови.        У Хаска и Энджела Даста взаимная неприязнь сложилась сразу. Хаск — тот, кто ценит свое личное пространство и пускать лишних людей в него не желает ни при каких обстоятельствах, но при этом сам привык клиентов если уж не видеть насквозь, то разбалтывать. Выуживать всю грязь, копотью осевшую на стенках души, загадочно улыбаться украдкой и наливать больше алкоголя в бокал.       Энджел его раздражает. Это правда. Раздражал всегда своим блядским поведением и такой же блядской манерой общения.       Однако Хаск понимает, что на месте его души — зияющая черная дыра с обуглившимися краями. Она давно не болит и не чешется, и эта рана его не беспокоит. И он знает, что у Энджела она точно такая же. В этом плане они оба неудачники, каждый по-своему, каждый со своей цепью на шее. И до чего же приятно знать, что ты такой не один.        Хаск не рассчитывал, что Энджел откроется ему так скоро. Не то чтобы ему это было необходимо — обычный профессиональный интерес, не более.        После того диалога у бара, Хаск многое понял. Замечает за собой, как невольно заглядывается на его личность, как с каждым разговором хочется узнать все больше и больше, и Энджел, оказывается, может поддержать беседу не только о своих сексуальных похождениях и бэд-трипах, но и о том, что, на удивление, интересно им обоим.        Хаск и предположить не мог, что у них могут быть какие-то точки соприкосновения: они совершенно разные, черт возьми! Противоположности, инь и ян, раздражали друг друга своим поведением на протяжении нескольких недель еще в старом отеле, а сейчас их заинтересованность друг в друге прослеживается слишком уж явно. Но это… по-дружески, так ведь?       Каждый раз, когда Энджел возвращается в Отель поздно, он идет ссутулившись, потому что позвоночник сводит от пятичасовой съемки, параллельно стягивает с себя перчатки и поднимается в свою комнату, цокая по полу небольшими каблучками.        А Хаск в такие моменты почти уверен, что у Энджела привычный синяк под правым глазом, шея усыпана следами от укусов, а на груди и теле несомненно остались засохшие, еще не смытые горячей водой капли чужого семени. И одна мысль об этом виде выводит Хаска из себя, и он просто не понимает, почему.        Ему всегда было плевать. Если действительно сопереживать каждому клиенту и выслушивать их истории, принимая каждую близко к сердцу, можно и свихнуться. Все же Хаск психологом не нанимался — он всего лишь бармен, который делает вид, что ему не все равно на проблемы других. Тогда почему, черт возьми, проблемы Энджела так задевают его? Почему сам факт того, что Энджел постоянно раздвигает перед незнакомцами ноги, так его корежит?       На утро и весь следующий день Энджел обычно лепечет о своих похождениях без умолку, как ни в чем не бывало. Так, будто ему это правда нравилось, так, будто эта личность и вправду является настоящей, а она — прогнившая и развязная, наглая и ветреная, от которой невольно морщится нос. Хаск не верит, что Энджел и в самом деле такой.       Хаску не хочется слушать в очередной раз, как Энджела трахал какой-то амбал, привязав того к кровати. Визуализировать, да даже просто думать об этом тошно, и Хаску кажется, будто он и правда еле сдерживает рвотный рефлекс. Хотя, может он сегодня слишком много выпил, чтобы заглушить это свербящее чувство.        Когда он видит, как с Энджелом обращается Валентино, Хаску неймется напомнить ему о своем прошлом Оверлорда, и в голове маячат пугающие мысли.        Почему. Энджел. С ним. Почему он послушно возвращается, почему он терпит эти унижения? Хаск уверен, что тот их не заслужил, и от этого болит в грудной клетке. Или… Ладно, заблудший во тьме паучок пошел на сделку, но что, черт возьми, заставляет его отвечать на сообщения Валентино так увлеченно, прикусив нижнюю губу? Хаск натирает бокал до блеска, пока наблюдает за ним. Делает это так долго, что нажимает все сильнее и сильнее, отчего хрупкое стекло не выдерживает и лопается с громким треском.       Энджел, распластавшись на диване и лежа на животе, резко вскидывает голову на внезапный звук. Роняет телефон от испуга, косит на бармена недоуменный взгляд и хлопает глазами, пока тот, матерясь и ворча, собирает осколки со столешницы.       Черт бы побрал эту едкую ревность! Хаск понимает, что Энджел ему не принадлежит и принадлежать не может, да он и не претендовал никогда на это, но само осознание того, что эти изящные пальцы хватаются за чужие плечи, а сам он воркует со всеми подряд точно так же, как и с ним, вызывает вихрь деструктивных эмоций. Кажется, что еще чуть-чуть, и его терпение лопнет. Он сорвется, выскажет все Энджелу в лицо, но на деле лишь фыркает и старательно избегает его взгляда.       Когда Энджел подходит близко-близко и игриво поглаживает плечо, перебирая длинными пальцами в розовых гладких перчатках, Хаск думает лишь о том, кого они сегодня касались. Раньше он бы стопроцентно просто дернулся, оттолкнул и грубо послал нахуй, но чем ближе и теснее становилось их общение, тем труднее было просто закрывать глаза на маргинальный образ жизни того, кто вроде как встал на путь исправления. Хочется же, чтоб у него все получилось. А видеть его неменяющееся поведение — больно.       В какой-то момент Хаск понял, что влип окончательно, ведь все его мысли забивает вечное зудящее беспокойство об этой занозе в сердце по имени Энджел Даст. За него постоянно страшно, боязно, его хочется уберечь и спрятать от жестокого мира. Хаск, конечно, знает, что Энджел за себя постоять может: в бою во многих нюансах ему равных нет, а огнестрельное оружие в четыре руки позволяет устранять врагов ловко и эффективно. Но Хаск также знает, что рядом с Валентино его новоиспеченный друг теряет самого себя. Наркотики и беспорядочные половые связи на камеру делают Энджела Даста Энджелом Дастом. А Хаску хотелось бы познакомиться именно с Энтони.       И он ощущает, как чувства ведут его в непроглядную бездну, на самое дно. В аду это явный признак слабости, а слабым он себя считать не привык. Чувствовать — тяжелая ноша и бремя, которое он носить на своих плечах больше не в силах, поэтому сейчас, шастая по переулкам, он с хмурым выражением лица быстро пробегается глазами по витринам в поисках нужного ассортимента.       Четырнадцатое февраля для него никогда не было праздником. Потому что не было чувств. Не было того, с кем можно ими поделиться, не было того, к кому можно выразить все то тепло, что долго копилось внутри и пылилось, подобно давно ненужной игрушке.       Хаск даже не знает, что обычно принято дарить в этот день, поэтому берет то, что ему впаривают с порога — какое-то пластиковое сердце. Небольшое, похожее скорее на брелок или детскую игрушку, но продавец вторит, что сейчас именно их сметают все кому не лень. Хаск думает о том, что оно напоминает Энджела: такое же фальшивое. Но дарить настоящее как-то он пока не готов.       Хаск угрюмо кивает продавцу, ловко отсчитывая купюры, хватает подарок и направляется обратно в Отель. Идет нарочито медленно, будто отсрочивая этот момент, прокручивает в голове то, как он будет вручать это нечто Энджелу и нервно сглатывает, хлопая себя по лбу. Ну какая же глупость! Кажется, такими вещами промышляют разве что дети малые, а ему ведь уже шестой десяток по человеческим меркам. Он уже жалеет о своей импульсивной покупке, но замечает, что стоит на пороге Отеля. Выдыхает и медленно обхватывает узорчатую позолоченную ручку.

* * *

      Слышится скрип отворяющейся двери и тихие, мягкие шаги.       — Эй, — тихо зовет Хаск и подходит к своему привычному рабочему месту, как-то неловко почесывая затылок. Осматривается по сторонам, а затем снова возвращает взгляд на захмелевшего Энджела, голова которого опущена на барную стойку, а все четыре руки еле держат по бутылке. Жалкое зрелище. — Где все?       — Се… Сегодня же этот… Праздник, слышал, да? Как его… — пьяно бормочет Энджел, улыбаясь уголками губ.       Он уже не помнит, сколько часов провел здесь в одиночестве, ожидая его возвращения, но от одного его голоса сразу становится так надежно, спокойно, тепло и защищенно, что Энджел просто млеет. Он открывает глаза, с прищуром смотрит на забавно озадаченное кошачье лицо, усмехается и подается вперед. Теряет равновесие, практически падает со стула, но Хаск вовремя придерживает его плечи, и Энджел утыкается носом в его грудь. Мягкая… Теплая.       Хаск тяжело вздыхает и практически рычит. Помогает ему слезть, ведет на диван и усаживает, а сам садится поодаль, на самый край. Из расслабленной руки, обтянутой перчаткой цвета фуксии, падает пластмассовое сердечко. Оно гулко стукается об пол, катится куда-то вдаль, ударяется об ножку журнального столика и возвращается обратно, останавливаясь у ног Хаска. Желтые глаза сначала смотрят настороженно, а потом широко распахиваются в удивлении: сперва Хаск подумал, что это очередная дурь, уже успел разозлиться, но когда разглядел предмет под ним получше…       — На, не потеряй, — бурчит он, поднимая с пола сердце и осторожно вкладывая его в руку Энджела. Вздыхает, косит на него взгляд, примечает пьяный румянец и не может не думать о том, что причиной того, что этот непутевый опять надрался, являлся он сам. Вернее, его отсутствие за барной стойкой. Он бы такого не допустил, он бы контролировал количество выпитого алкоголя. Ему не нравится видеть Энджела таким.       И Хаск ведь был частично прав в своих суждениях.       — Это тебе, — Энджел глупо улыбается. Как-то наивно, смешно и дурашливо. Алкоголь действует на мозг и тело именно так, как задумывалось: дыхание размеренное, а чувство внутри такое легкое и беззаботное.       — М-мне? — Хаск вопросительно выгибает бровь. Не может скрывать своего удивления и смущения, бегает зрачками от пластмассовой фигурки к блестящим разноцветным глазам и обратно, и так несколько раз. Все еще не верит. Думает, что Энджел начал бредить. — Ты, наверное, ошибся, хах, — он наигранно улыбается.       — Где, блядь, тебя носило?       Вопрос вводит в ступор. Хаск нервно откашливается, скрещивает руки на груди и цокает языком. Отвечать не хочет. Бросает:       — Какая разница?       — Я тебя ждал с утра! — Энджел поерзывает, укладывается на подлокотник и вытягивает ноги вперед, закидывая их Хаску на колени. Тот недовольно фыркает и дергает крыльями, но ничего не предпринимает.       — Зачем?       — Чтобы подарить это, конечно же! Идиот.       Хаск ловко ловит летящий в него небольшой предмет, осторожно держит длинными когтями и позволяет себе рассмотреть его подольше, пока другая рука незаметно сжимает и разжимает вещицу в кармане его брюк. Хаску не верится в то, что видит перед собой, но когда он возвращает взор на лицо Энджела и примечает его смущенно-влюбленный взгляд — приходит осознание.       — Энджел, это ведь дарят, чтобы выразить… — задумчиво бормочет он, неловко почесывая щеку. Хаск чувствует, как распространяется по телу жар — он намного горячее самого жгучего адского пламени. Это ощущение кажется таким… Древним, запрятанным глубоко в себе, зарытым в импровизированную могилу и запертым на тысячи замков. И сейчас оно рвется наружу, сжигая все на своем пути.       — Да я влюбился! В тебя!.. — Энджел закрывает лицо ладонями и стыдливо машет головой. — Ну же, давай, посмейся! — ему уже начинает казаться, что вся эта нелепая ситуация постепенно его отрезвляет, отчего он рыпается, дергается, чтобы слезть с дивана и доползти до заветных бутылок с алкоголем, но его останавливает грозный, едва подрагивающий от волнения голос:       — Стой, — твердо произносит Хаск, хватая его за запястье.       У Энджела в глазах блестят и переливаются слезинки на приглушенном желтом свету, а Хаск находит эту эмоцию самой настоящей, которую он когда-либо мог видеть на его лице. Смущение молниеносно сковывает тело, парализует и не дает проронить ни слова. Хаск снова злится на самого себя, потому что на протяжении тридцати секунд так и не подобрал слова — все еще смотрит на Энджела бегающими зрачками и поджимает губы. А руку его держит крепко, но бережно, так, чтоб на хрупком запястье не осталось ни одной лишней фиолетовой отметины.       — Ну? — Энджел насупливается, поджимает колени к груди и ждет. Чего угодно: смешка, пожелания смерти, пощечины или грубого слова, но точно не игнорирования.       Хаск сейчас предельно серьезен. Утром даже не пил принципиально, чтобы тщательно обдумать все в трезвом уме, хотя, честно признаться, так ему было гораздо тяжелее. Не выдержав напряжения, он резко отстраняется и утыкается носом в бархатную обивку дивана. Считает сначала до трех, потом до пяти, до десяти… Старается дышать глубоко и размеренно, но не получается: собственное сердце колотится настолько рьяно, пробивает будто грудную клетку, и Хаску кажется, словно сейчас вырвать его и подарить будет намного проще, нежели протянуть глупую безделушку.       Энджел посматривает на него заинтересованно. Чуть придвигается, пытается заглянуть в желтые глаза, но Хаск свое лицо тщательно скрывает: знает, чувствует, как горят его щеки. Любовь — Хаск наконец понимает, что чувствует именно это — действительно болезнь для него. Самая страшная и практически смертельная.       — На самом деле, я… Ты… Энджел, — Хаск тихо и хрипло посмеивается, наконец роется в кармане брюк и протягивает ему руку, не оборачиваясь и не отрывая от дивана смущенного взгляда.       В его раскрытой ладони виднеется сердце. Пластмассовое, реалистичное, аккуратное и точно такое же. Энджел широко распахивает глаза, смаргивая пьяные слезы и пару раз потирая веки — ему кажется, что порошок он все же принял еще вчера, а все это — последствия очередного трипа. Но если это галлюцинация, то почему все так реалистично? Его чувства, эмоции, тело… Ощущаются именно по-настоящему.       — Да возьми ты уже, блядь!       Энджел осторожно берет в руки подарок, бережно вертит его пальцами и разглядывает каждую деталь. Усмехается. И правда, точь-в-точь. Чувство облегчения накрывает с головой, бежит мурашками по всему телу и вынуждает мгновенно приблизиться к его лицу, губами невесомо касаясь щеки. Этот жест — крохотный шажок в их игре на сближение и только начало пути избавления от оков и скорлупы.