Если любовь существует, то любовь — это Феликс

      Хёнджин пишет ему картины, а Феликс просто любит. Смотрит, восхищается, лелеет и любит.       Хёнджин всегда немного на своей волне, чуть отстранённый, чуть заторможенный в реакциях. Он сам выглядит как картина. Как прекрасная, как неписаная.       У Феликса в глазах сердечки, а ещё дыхание сбивается. Он губы кусает, наблюдая за тем, как элегантно Хёнджин мажет кисточкой по холсту. Какие-то рандомные мазки, а получается шедевр.       Феликс роняет голову на его плечо, обнимая со спины, и шепчет совсем тихо в самое ухо:       — А меня нарисуешь?       Этот вопрос без надежды. Феликсу не нужно, чтобы Хёнджин его рисовал, старался. Его талант для чего-то большего, для неземного. Однако хочется получить в ответ «Да». Просто чтобы было.       Феликсу не нужно, чтобы Хёнджин тратил на него краски. Феликсу просто хочется знать, что Хёнджин стал бы, если что вдруг. Феликсу хочется знать, что он важен... Важен настолько.       Их любовь, она неуловимая, на кончиках пальцев собранная. Такая нежная, как улыбка Феликса, и такая красивая, как весь Хёнджин целиком взятый.       — Нет, — хмыкает Хван, продолжая водить кисточкой, оставляя крошечные следы от волосков.       Феликсу не обидно. Это в порядке. Хёнджин не должен. Не обязан.       Феликс целует его в щёку и жмётся крепче, больше ничего не спрашивая. И Хёнджин тоже молчит.       Всё нормально.       Феликсу чуть-чуть за двадцать, его лицом завешаны билборды города, его артами усеян интернет. Ему вправду не надо больше.       Наверное...       Хёнджин холодный. Ему нравится в одиночестве, а не в объятиях Феликса. Феликс знает. И очень благодарен, что Хван позволяет себя касаться, когда хочется.       Феликс касается. Лезет ладонями под футболку, трогает кубики пресса, сжимает бока, иногда губами прикладывается, реже — языком. Он нежный. Всегда. С Хёнджином особенно. Дотрагивается как до хрустальной статуи, целует как икону и обнимает как самое важное в своей жизни.       Феликс всегда ласковый, но с Хёнджином... с Хёнджином это по-особенному.       Потому что Хёнджин особенный.

💔💔💔

      У Феликса завтра день рождения. Он ещё от Джисонового не отошёл, а тут свой собственный. У него много дел завтра: поздравления, стрим, распитие спиртного с мемберами.       Только вот Феликсу всё равно, потому что завтра — это завтра. А сегодня...       Сегодня Феликс лежит голеньким на кровати Хёнджина и жмётся к нему сбоку покрепче. Ластится ближе, в плечи целует. Ему нравится быть во внимании Хёнджина. Он тёплый, мягкий, приятно гладит ладонями по спине.       Феликсу хорошо с ним.       До дня рождения считанные минуты, ведь на часах 23:49. И Феликсу нравится мысль, что он с Хваном встретит этот день.       На самом деле, они не встречаются. Нежатся под хвостик иногда, чаще балуются поцелуями и касаниями рук. Это не отношения — это мнимая единица, которую Феликс приумножает, чтобы побыть залюбленным. Ему хорошо. Даже если для Хёнджина это выпуск эмоций, Феликсу нравится. Нравятся ощущения.       Ему комфортно рядом с Хёнджином.       И сейчас, лёжа на плече Хвана, обнимая его за талию, очень нравится.       — Ты спросил, хочу ли я тебя нарисовать, — негромко произносит Хёнджин. — Знаешь, почему нет?       — П-почему? — на грани слышимости.       Хёнджин молча тянется к прикроватной тумбочке, чтобы достать скетчбук. Он отдаёт его в дрожащие руки Ли.       Феликс осторожно открывает блокнот, и на первом листе его губы искажаются буквой «О». Там он. С растрёпанными волосами после душа, с полотенцем на бёдрах, со стекающими капельками воды с плеч. Он неловко перелистывает страницу. Там тоже он. С рисом за щеками, с капающим с губ соусом, с глупой улыбкой. Дальше он сидит, смотрит фильм, кусая костяшки, его колени согнуты, но приложены к дивану.       Это красиво...       — Хённи...       Феликс поднимает голову с подушек, чтобы посмотреть, но Хёнджин укладывает обратно, прижимая палец к его губам. Он встаёт, чтобы снять накидку с полотна. У Феликса дыхание перехватывает. Он смотрит и счастья на лице сдержать не может.       На картине Хёнджин рядом с самим Феликсом стоит, в их руках зажат маленький тортик с одной свечкой. Хван улыбается так счастливо, а Феликс такой нужный... Это не в силу ощущений.       — Я... Ты... Это...       Хёнджин улыбается ласково-ласково. Целует в щёки, держит за руку. И рядом. Очень рядом. Прямо тут. Тёплый, мягкий. Феликса плавит изнутри.       Феликс буквально на каждой странице скетчбука. На некоторых рядом с Хёнджином. Это же что-то значит, правда? Очень хочется, чтобы значило.       — Хённи... — тянет Феликс, листая страницу за страницей, и при этом смотрит на полотно, — это... это...       — Я никогда не хотел тебя рисовать. Это само. Ты такой изящный. Руки сами тянутся.       Феликс жмётся к плечу Хёнджина, ощущая себя брошенным котёнком. Целый океан эмоций разливается по миниатюрному телу. Даже под ложечкой сосать начинает.       Они ведь просто друзья, иногда избавляющие друг друга от сексуального напряжения. А Хёнджин рисует его. Рисует любовь. Ему. Невозможно.       Хёнджин проходится губами, как волосками кисти, по шее, и Феликс млеет, распадается на кусочки. Нежный поцелуй в плечо растворяет полностью.       Феликс опускается вниз, касается губами бедра, целует до впадинки на тазовой косточке. Хёнджин дрожит. Это торкает. Ведь ему хорошо. Приятно.       Феликс тянется к поясу джинсов, чтобы обвить губами твёрдый член. Толкнуть в рот, заласкать губами, вылизать головку.       Это будто благодарность...       За чувства.       Хёнджин дрожит, Феликс улыбается.       — Ты рисовал меня так много... — захлёбываясь, цедит Ли и толкает член за щёки.       — Я бы рисовал тебя всю жизнь, — совсем тихо отвечает Хван.       Феликсу достаточно, чтобы прийти в себя. Это как будто слишком. Как будто чрезмерно. Он тянется к губам.       — Я любил тебя всю жизнь, — шепчет Феликс.       Хёнджин замолкает. Смотрит с недоверием, но Феликс всё ещё носом тычется в шею. Щекотно так.       — Тогда это счастье, — хмыкает Хван.       — Что?       — Любить тебя взаимно — это счастье, — повторяет Хёнджин. — Я нарисую это.       — Нарисуешь меня?       — Нас.       — Нас, — с придыханием повторяет Феликс и крепче жмётся.       Если Хёнджин рисует любовь, то любовь — это Феликс.

💔💔💔

      — Это что-то красивое, — негромко произносит Феликс, проводя пальцами по засохшей краске, пока Хван стоит в стороне и смотрит.       — Красиво — это ты.       Феликс смущённо улыбается.       — Твои картины — это искусство.       — Тогда искусство — это ты, — негромко говорит Хёнджин, показывая своё очередное творение.       Там Феликс, там цветы и солнце. Там прекрасное.       Там Феликс счастливо улыбается, жмёт в руках ромашки. Там что-то невинное, что-то не о Феликсе, пробирающемся среди ночи на цыпочках в комнату Хвана.       Там что-то о субъективном, о нежном и приятном.       Феликс раствориться там хочет.       — Поцелуешь? — шепчет Ли в пустой комнате.       И Хёнджин целует. В губы. Нежно. Как сокровенное и значимое.       — Твои картины — это... искусство, — совсем тихо говорит Феликс.       — Тогда искусство — это ты.       — Почему?       — Потому что искусство — это любовь, а я люблю тебя.       Хёнджин тепло целует в висок, мягко прижимая к себе.       Возможно, Феликс далёк от искусства, но понял его полностью в этот момент. Любовь — это искусство, а искусство — это любить; быть любимым и терпимым.       Феликс тут и такой.       Феликс — это немножечко от искусства и множечко от любви. Для Хёнджина. И этого достаточно.