Возможно

Они все подохнут, как последние лохи. Хотя почему как? Они в аду, в конце концов, здесь удачи так же много, как чести, доброты и преданности. Впрочем, нахуй это. Хаск не распускал нюни много лет до этого и не станет поступать иначе в, возможно, последние часы своего ёбаного грешного существования. — Знаешь, я удивлён, — начинает бармен, протирая беспощадно пыльный и грязный бокал. На самом деле он протирает его каждый день, даже зная о нулевых шансах при помощи обычной тряпки привести его в нормальный вид. Может, это какое-нибудь проклятье? Энджел смотрит на него, сидя по ту сторону стойки и закинув ногу на ногу в как всегда изящном жесте. — Хотя нет. Не удивлен, однако всё же были мыслишки, что последние часы перед битвой ты проведёшь, слизывая наркоту с чьей-нибудь груди. В выражении лица паука так и сквозит желание ответить чем-нибудь похлеще, скорее всего флиртом или сарказмом, но он лишь фыркает, и взгляд его приобретает каплю горечи и затаённой печали. — Ты действительно изменился, — продолжает Хаск и смотрит в пол, раздумывая над своими словами. За последние несколько месяцев и правда произошло столько, что от них прежних остались они прежние, но с щепоткой блёсток доброты и идиотизма. — И в лучшую сторону. — И я не уверен, что мне это нравится, — бросает Энджел, делая ещё один глоток вермута, такого же сладкого, как и предвкушение перед предстоящим. Уж слишком много, на его вкус, появилось у него чувств к обитателям этого ветхого Отеля. В особенности к одному блятскому коту, который вечно ходит и разбрасывается во все стороны своими похуизмом и сарказмом, и это так бесит и заводит, что просто хочется то ли въебать то ли выебать. А эти мягкие лапы и нос? Это даже для ада перебор! Ну вот… Опять всё по новой. Мысли, бороться с которыми Энджел не в силах. Хаск останавливается на одно единственное мгновение, которое кажется клешированной и банальной вечностью, хмыкает, а затем снова начинает протирать чёртов стакан, но теперь более задумчиво, как-то подбоченившись и сведя к переносице брови. Интересно, у него всё такого внушительного размера? — А мне да. Энджелу на секунду кажется, что ему в очередной раз случайно дали по башке во время сексуальных заигрываний, и он качает головой. — Э-э-э… Если ты что-то говорил, то я прослушал, так чт- — Нет, — обрывает его бармен и издает звук, похожий на помесь шипения и мурчания (неужто коты так действительно умеют?), крылья за его спиной словно бы нервно дёргаются. — Я имею ввиду, что мне нравится, как ты изменился. Молчание. Минута. Две. Три. Пять. Десять. Наконец настенные часы, которые Ниффти пыталась несколько раз убить, пробивают час. Кассовый чек не прилагается, а потому Хаск прочищает горло, и бытие приходит в своё русло. — Знаешь, Чарли сказала нам отрываться по полной, — подаёт голос Энджел, на удивление даже для него самого спокойный и твёрдый. Хаск смотрит на него прямо, на этот раз уже не отводя взгляд, откладывает замусоленную тряпку и оставляет стакан в сторону, поправляет подтяжки. — И, возможно, это наша последняя ночь вместе. Энджел уверенно встаёт, как на казнь, садится на стойку, одним грациозным и лёгким движением перебирается через неё, прижимает к ней бармена и вовлекает того в неловкий поцелуй. Единственное, что остаётся Хаску, это во имя хотя бы собственной гордости выглядеть удивлённым. Энджел кладёт ладони на его щёки, и ещё одну пару запускает в шерсть на макушке, поглаживает уши. Хаск мычит от наслаждения, сладкого привкуса вермута и горького ликёра, кладёт собственные пальцы на талию паука, по-хозяйски, но без жёсткости, прижимая к себе ближе. Вот каким он привык видеть Энджела сквозь маску: нежным с теми, о ком он действительно заботится. Конечно, без всяких розовых соплей (это ад, приятель), но всё же. Ему нравится эта смесь грации и изящества, мягкости и жестокости, в драках доходящей до кровавого месива. И это всё, чего он только может желать. Даже власть Аластора над ним кажется не такой уж и серьёзной, пугающей. Энджел с готовностью отдаётся властным действиям Хаска, уже совсем скоро перенимающего на себя главную роль. На удивление, сейчас ему совсем почему-то не хочется того горячего, блять, адски жаркого секса, что паук представлял в различных сценариях признания в своих чувствах. Хаск покрывает его шею трепетным поцелуями, будто они — награда за какой-то особо сложный, невыполнимый квест, прикусывает, вызывая довольные, вдруг отчего-то тихие стоны. Энджел берёт его руки, сжимает легонько, на секунду даже думая: «ахуеть, они и правда такие мягкие, пиздец», но затем тонет в новой волне удовольствия, захлёбываясь всем происходящим. Ну ладно, возможно, ему тоже нравятся эти перемены.