💝
14 февраля 2024 г., 15:05
При рождении судьба на мне старательно отдохнула и даже потопталась, я бы сказал. И продолжает это делать по сей день.
Начать с того, что в семье потомственных ведуний всегда рождались девочки. И мама моя, и бабушка, и бабушкина мама — все были колдуньями. Травками ведали, заговоры разные знали, людям хорошим помогали, плохим дорогу отводили. Последнее время знахарками нарекли, а раньше Бабой-ягой кликали.
И вот в седьмом поколении чисто женского рода родился я. Как в той сказке: «Родила царица в ночь…. Ни мышонка, ни лягушку, а неведому зверушку». И ладно бы хоть статью в прародительниц пошёл, может, и меня бы за знахаря принимали. Так нет же: косая сажень в плечах, размер ноги сорок шестой растоптанный, росту медвежьего, с огненно-рыжей шевелюрой и мордой в веснушках. Хорошо хоть телосложение стройное, а то вообще было бы хоть вой.
И вот вырос я, Ежислав Ярославович Ягинский, для родных — Ежи, для однокашников — Ёж, до двадцати одного годика и понял, что как бы ни успокаивали меня мать с бабкой, дескать, вырастешь, невесту в дом приведёшь, продлится род Ягинских, мать-природа и тут посмеялась. Не нравились мне девушки, ну вот от слова совсем. Нравились брюнеты жгучие, с бесенятами в глазах да характером жёстким, чтоб могли совладать с огнём моим и силушкой богатырской. Но пока таких в обозримом пространстве не находилось, а если и находились, то мой радар на них показывал строго полшестого. Поэтому даже пытаться смысла не имело. Приходилось довольствоваться мальчиками изящными, с губками вечно обиженными.
Матушка родимая, как узнала о моей небесной голубизне, в истерику ударилась, мол, не было у нас в роду срамоты такой. Пока бабуля, спасибо ей, на дочь свою не шикнула, что пусть не бает, о чём не знает. Нет, больше ничего не сказала, подмигнула только и порадовалась вслух, что, чай, не в каменном веке живём, суррогатное материнство пока не запретили.
В универе я свои наклонности не выпячивал, но и скрывать смысла не видел. Поэтому ещё в самом начале первого курса пришлось несколько раз кулаками объяснять людям, что вкусы у всех разные и навязанного я придерживаться не собираюсь. К началу второго семестра недовольные моей ориентацией если и остались, то роптали где-то глубоко в душе. Ну а чего роптать, когда меня в бабкином лесу даже медведи стороной обходят в голодный год.
Зато вот уже три года отбоя от девчонок у меня нет. Нет, никто даже не пытается вернуть гея на путь истинный, но им всем безумно нравится, что на моём фоне даже самая аппетитная из них выглядит Дюймовочкой. И при этом никакого негатива или, наоборот, подкатов с моей стороны не будет. Выслушаю, пожалею, если попросят, дам совет.
— Ёжик, ну пойдём! Ну пожалуйста! — Маришка скакала возле меня, аки заяц, пытаясь уговорить сходить на первый товарищеский матч нашей новой волейбольной команды.
— Мариш, тебе не стыдно? Ну это же как голодного поставить перед витриной булочной и не пускать внутрь. Я ведь слюной захлебнусь.
— Не захлебнёшься. Там перваки одни. Они ещё прыщавые, наверно. Кстати, ты сам-то чего в команду не пошёл? Играешь-то ты ого-го.
— Сама сказала: там одни перваки. Васильич специально команду собрал, которая может все пять лет состав не менять. — Ну не объяснять же восторженной девчонке, что к нашему физруку Олегу Васильевичу Машко я подходил. Вот сразу, как только увидел объявление о наборе в сборную универа, так сразу и пошёл.
«Ежи, ты знаешь, я бы с дорогой душой тебя первого взял. Но ты пойми: во-первых, ты через год выпустишься, а во-вторых, как я первокурсников до твоего уровня дотяну?»
И я ему верил. Верил, потому что мы слишком давно знаем друг друга. И, можно сказать, выросли вместе. Я-то с ним точно. А всё потому, что Олег, бабкин племянник по дедовой линии, всего на тринадцать лет старше меня самого. Именно он был моим первым тренером не только по волейболу, но и по другим видам спорта. Именно он, увидев во мне какой-то там потенциал, оттащил меня к своему знакомому в один из центральных клубов, где я и играл до тех пор, пока не порвал связки.
Из большого спорта пришлось уйти. Но форму я всё равно старался поддерживать, иногда приходя на тренировки старых друзей.
— Ну Ёжик! Ну пожалуйста!
— Марин, а ты чего туда так рвёшься?
— Понимаешь, там же не только наши будут. А у соперников такой диагональный! М-м-м! А девчонки мои не могут. Завтра зачёт, им готовиться надо.
— Маринка, только за то, что ты знаешь слово «диагональный», я готов на всё.
— Ёжик! Ты меня совсем за дуру держишь, да? Я не только слово знаю. Я даже знаю, какое у него место на площадке и какая функция.
— Ага! А ещё рост, вес и паспортные данные. Ладно, пошли. Посмотрим, на что способны юные дарования.
Вот не зря я не хотел поддаваться на Маришкины уговоры.
Закрытая витрина булочной показалась мне сущей ерундой по сравнению с тем чувством испанского стыда, которое я испытал, наблюдая за игрой.
Я, как мог, старался себя убедить, что парни просто не сыгранные и по факту потенциал у них хороший. Но смотреть, как их раскатывают в ноль, подачу за подачей, было обидно.
— Васильич, — я зашёл в тренерскую к Олегу после игры.
— О, привет, Ежи! Заходи. Судя по выражению твоей морды, игру ты видел. И какие соображения?
— Маты опускать? — Фейспалм был мне ответом. — Тогда соображений нет. Поспешил ты их в товарищеский выпускать.
— Если бы проблема была только в этом, то я бы её не пропустил, ты же знаешь. Но тут другой нюанс. В этом году первый курс как на подбор. В команде нет ни одного случайного человека. Все до одного из профессиональных клубов разного уровня. И все мнят себя звёздами. И все хотят это доказать.
— Олег, ты же понимаешь, что у профи так не бывает? В раздевалке они могут хоть поубивать друг друга, но, выходя на площадку, должны стать командой. По-другому просто не может быть. Ты знаешь это лучше меня, ведь сам и учил. Кто у них капитан?
— Сам найдёшь? — он разложил передо мной личные дела своих подопечных.
— Может, ну его? Ты зачем перед дворняжкой сосиской машешь? Я пока за игрой следил, на этих внимания не обращал. Так что ты хорошо подумай, — я дразнил родственника, зная, что он до конца так и не смог смириться с моей ориентацией. И если бы не боязнь поссориться с бабкой, то уже искал бы мне какого-нибудь психолога, чтобы решить «проблему».
— Их после сегодняшнего не жалко. Смотри давай.
И я посмотрел. Действительно, если рассматривать личное дело каждого в отдельности, то волейбольная команда нашего вуза могла бы претендовать на одно из мест пьедестала, как минимум на чемпионате Москвы. Здесь были собраны звёзды больших и малых региональных клубов.
Кстати, Маришка оказалась неправа, прыщавых не было.
— Вот этот, — я подтолкнул к Олегу папку.
— Почему?
— «Газпром» просто так у себя никого держать не будет.
— Ты знаешь, он, наверное, единственный, кто не рвётся в лидеры.
— Тогда тем более. Он единственный уверенный в себе из всего твоего курятника. Так я угадал? Он капитан?
— Не угадал. У них ещё нет капитана. Но теперь будет. Ежи, а не хочешь ко мне помощником? Я, конечно, для них пока авторитет. Хотя бы потому, что преподаватель. Но ты же понимаешь, что играющий тренер — это та величина, до которой никогда не допрыгнуть выпускнику спортивного вуза.
— Не смешно. Ладно, я пошёл.
Перешагнув порог, упёрся в того, кого только что видел на фото. Мы оба замерли, почему-то не решаясь разорвать зрительный контакт.
Парень отмер первым. Презрительно цыкнул сквозь зубы, как будто сплюнул, и, обойдя меня, скрылся в тренерской.
— Не понял?!
***
Ну за что? За что судьба в очередной раз сделала мне козу? Я почти забыл эту лисью улыбку. Почти поверил, что такой же, как все. Почти убедил себя, что можно дойти с Ольгой до того самого. И что? И всё. Всё рухнуло за секунду, стоило мне подойти к тренерской после матча. Опять, как тогда, два года назад: один взгляд, один вздох — и вся моя гетеросексуальность, два года в муках реанимируемая, помахала ручкой с выставленным средним пальцем, усвистев в неизвестном направлении. А воспоминания болезненными спазмами стали взрывать мозг. Вот я в девятом классе, победив на областной олимпиаде по химии, получил в качестве приза поездку в «Артек». Всеобщая детская здравница в обласканном богами Крыму обещала море радости и приключений. А принесла боль и разочарование. Вот он, улыбаясь во все свои тридцать два, встречает нас, приехавших на автобусах из аэропорта. И он настолько яркий и солнечный, что казалось, можно ослепнуть, если смотреть без очков. К счастью, очки у меня были. Да, не солнцезащитные, но родные -3 тоже хорошо спасали от такой обжигающей красоты. Но, к сожалению, мне, как и Икару, не хватило ума просто наблюдать за солнцем. Жизненно необходимо было встать на эти грабли. Я таскался за ним хвостиком почти всю смену. Изучая его, принимая себя. Внутренний диалог и торг продолжались почти до последнего дня, чтобы в итоге, преодолев стыд и сделав шаг в направлении вожатской для признания, увидеть, как он тискает какого-то мелкого идиота, по-моему, вожатого соседей, а тот с глупым хихиканьем растекается лужицей. Сначала я ненавидел. Дико ненавидел. Люто. Его. Что не дождался, не рассмотрел, не дотерпел, пока я решусь. Потом понял, что для того, чтобы ждать, меня нужно было сначала заметить. А как может солнце заметить невзрачную медузу? Поэтому стал ненавидеть себя. За тело неспортивное, зрение проблемное и невзрачность общую. Но, наверное, именно ненависть к себе помогла не остаться там, где я был. Захотелось, совсем по-девчачьи, доказать всем, что рыжий ещё пожалеет, что вовремя не разглядел. Давно пришло осознание, что всё самообман. Но именно он привёл меня сначала в школьную волейбольную секцию, а потом и в «Факел». Волейбольный клуб нашего города был клубом, принадлежащим «Газпрому», и играть в нём не отказывались. Волейбол тогда помог преодолеть комплексы и неуверенность. Заставил поверить, что я не гей. Ведь за всё время у меня ни разу не возникло интереса ни к одному из парней. А когда в начале одиннадцатого класса Ольга сказала, что я ей нравлюсь, и предложила попробовать встречаться, я уцепился за эту возможность, как коала. И не потому, что она была любовью всей моей жизни, а просто из страха перед собственным «я». Да, наверное, это непорядочно, неправильно и не по-мужски, но именно так в тот момент мне было необходимо. Школу в этом году с Ольгой мы закончили вместе. И вместе приехали поступать в Москву. Поступили оба, но в разные вузы. Поэтому сейчас и удавалось встречаться только урывками. И вот теперь, встретившись с этим рыжим нос к носу, я осознал, что и волейболом-то увлёкся именно из-за него. Видел, как он взлетал над площадкой на лагерном турнире, и хотел взлетать рядом. — Захар, заходи. Чего в дверях топчешься? — Олег Васильевич, я извиниться пришёл. За всех. Подвели мы вас сегодня. — Извинения твои вам не помогут. На следующей тренировке я с вас три шкуры спущу. Но об этом потом. У меня к тебе другой разговор. Мне тут посоветовали тебя капитаном поставить. Ты как, потянешь? — Кто посоветовал? — Ты не ответил на вопрос. — Тренер, это надо решать вместе со всеми. — Хорошо. Я понял. Тогда иди отдыхай. Увидимся в понедельник.***
— Ма, ба, я дома! — Ну наконец-то! Три месяца прошло, а ты только вспомнил, что у тебя две одинокие женщины почти в лесу живут?! Мог бы и раньше явиться. Чай не лето! — Мам, ну я ж звонил почти каждый день! — Ещё бы ты не звонил. Но твоими звонками воды не наносишь и дров не наколешь. Так что давай, переодевайся и вперёд! — Ма, побойся Бога! У тебя в доме скважина и котёл на пеллетах. Зачем тебе вода и дрова? — Мне незачем. А вот один увалень городской любит в баньке попариться, а потом перед камином поваляться да бабкиными пирогами пузо набить. Так что ноги в руки и шуруй. — Мамуль, люблю тебя! И тебя, бабуль! — чмокнул обеих женщин во всё ещё ярко-рыжие, как и у меня, макушки и помчался, посмеиваясь, в свою комнату переодеваться. А чего не смеяться, когда женщины с высшим образованием начинают разговаривать как взаправдашние знахарки. — Ежи, ну как там дела в столице вашей? — бабуля подтолкнула мне очередной пирожок и подлила чай, когда вечером мама уже ушла спать, а мы остались только вдвоём у жарко натопленного камина. — Бабуль, да всё как всегда: шум, суета, слякоть. А ты чего вдруг спросить решила? Тебя же Москва никогда не интересовала. Ты даже в квартире у меня не была никогда. — А Олег как? Не сильно тебя гоняет? — Да нет, бабуль, всё как всегда. Так чего вдруг спрашиваешь-то? — Да сон мне надысь был. Вещий. А там про тебя да ещё про кой-кого. Ну, рассказывай, неужто встретил, наконец, судьбу свою? — Да нет вроде, бабуль. — Странно. Значит, скоро встретишь. Предупредить хочу. Не ершись сильно. Не злобствуй. Не спугни. — Бабуль, а ты точно обо мне? — О тебе, родной, о тебе. Говорю же: сон вещий. Ты метлу свою когда на зимовку пригонишь? — Да скоро, наверное, бабуль. Спрошу у Олега, когда сможет на своём монстре нас сюда закинуть. — Бабушка «метлой» называла мой верный байк, который сама же когда-то и подарила. Каждый год привозил я его к ним в тёплый гараж на зиму. — Ёж, может, ты сегодня посидишь? Смысла нет против тебя играть. Из двух команд по пять человек один ты с мячом, остальные мимокрокодилят. А там сегодня столько зрительниц. Дай и нам порисоваться. А то ты как та собака на сене. — Последней парой была физра, а это значит, что мы с парнями сможем оторваться в баскет. Девчонки из группы уже заняли места на трибунах. — Ладно, Юргес, я подумаю. — Давай недолго, пара скоро начнётся. Васильич малых сегодня сильно не гонял, они уже минут пятнадцать как свалили. Так что зал полностью наш. Кого Юрка подразумевал под «малыми», я не успел осознать. Дверь одной из душевых распахнулась, и из неё в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер, вышла моя влажная мечта. Причём влажная в прямом смысле слова. Из ступора меня вывел удар плечом и выплюнутое сквозь зубы: — Дай пройти, гомик! «Вот идиот! Ёж же его ушатает сейчас». «Ну и правильно! Нефиг выпендриваться». «Думать надо, на кого рот открывать». «Вообще перваки оборзели». Раздевалка замерла в ожидании моей реакции. А мне стало смешно. Ну надо же. Опять. Казалось бы, вот она, ожившая мечта: шесть кубиков, бицепсы, трицепсы, тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад, нос с небольшой горбинкой и резкие черты лица. А нет, показалось. — А вежливо попросить мама не научила? — я развернул парня за плечо и зло впечатал в серую стену между шкафчиками, закрывая от любопытных лиц собственной спиной. Нет, я не собирался его бить, а тем более унижать при всех, но проучить мальчишку хотелось. Хотя бы для успокоения собственного эго. — Да пошёл ты! — он попытался меня оттолкнуть, но силы были явно не равны. — С удовольствием! К тебе или ко мне? — я шептал ему почти в ухо, одной рукой сдавив горло, а второй ведя по животу в сторону узла на полотенце. — Ягинский, отпусти его. Васильич за него убьёт, он же капитан. — Саня, отвали от Ежа, он в своём праве. Васильичу вместе всё объясним. Малой сам виноват. Пока наши выясняли, что нам сделает Олег за это маленькое происшествие, я прихватил зубами мочку чужого уха, а рукой сжал полотенце. А вместе с ним и то, чего у гомофоба рядом с геем быть в принципе не должно. Чужой стояк лёг в ладонь как родной, а парень зажмурился и втянул воздух с тихим всхлипом. — Ещё раз вякнешь — пожалеешь, — тихо рыкнул я, стараясь успокоить собственное либидо, начавшее поднимать голову. — Ладно, пошли, парни. Надеюсь, мы пришли с юным искателем приключений к консенсусу. Васильич, вроде, уже свистел. Так что погнали. По-быстрому вытолкав всех из раздевалки, я прикрыл дверь, давая парню, оставшемуся в ней, возможность успокоиться и прийти в себя. Всё-таки мама с бабушкой растили меня добрым мальчиком. А уж что выросло, то выросло. — Олег, ты меня месяц назад звал помощником к своим звёздам мирового волейбола? Предложение ещё в силе? — Глупый вопрос. Для тебя всегда. Почему передумал? — Да так. Проверить кое-что хочу. Только ты своим гаврикам биографию мою пока не раскрывай. Когда приходить? — В понедельник в шесть.***
— Алло. — Зак, привет! Ну что? Всё в силе? В клуб идём? — Нет, парни. Сегодня без меня. — Зак, не гони! Договаривались же! — Не могу, правда. Девчонка моя позвонила. Что-то у неё там серьёзное. Отдохните там за меня. — Врал безбожно, но заставить себя вылезти из-под одеяла после случая в раздевалке не мог. Но, видимо, накаркал. — Захар, ты можешь сейчас приехать? — Оль, что случилось? Ты в порядке? — Просто приезжай. Адрес я тебе смской отправила. — Оль! Ты чего в таком состоянии, да ещё и одна? — Первый раз в жизни я видел свою девушку пьяной. — А это я для храбрости немножко выпила, да! — Оль, это не немножко. Ты ж никакущая. Храбрость тебе зачем? — Сейчас скажу. Садись, выпьем. — Оль, я не буду. Да и тебе уже хватит. Тебя в таком состоянии в общежитие-то пустят? — А мне не надо в общежитие. — И куда же тебе нужно в таком случае? — Во-о-от! В этом и суть вопроса, Захар! Я собиралась тебе сказать, что уже две недели живу у своего парня. — Эта, эта… нетрезвая женщина лёгким движением руки влила в себя ещё стопку текилы, бутылку с которой нежно прижимала к груди, зачем-то занюхала рукавом и окончательно отрубилась. — Бля… — эмоционально-словесный поток, готовый вырваться из меня в эту минуту, прервал дребезжащий рингтон из Ольгиного кармана. А высветившееся на экране «Любимый» отмело все сомнения в необходимости ответа. — Лёка, солнышко, ты где? Больше часа не могу до тебя дозвониться. Я тортик твой любимый купил. Ты скоро домой? — взволнованный мужской голос вызывал оскомину. — Не части. Тебя как зовут, «любимый»? — Мужик, ты кто? И где моя девушка? — Спокойно! Я — Захар, одноклассник бывший. Парень, примчавшийся буквально через полчаса и представившийся Вовой, оказался вполне адекватным. И, поверив в рассказ о случайной встрече двух одноклассников, долго благодарил, что я его девушку не бросил одну. Наблюдая, как он бережно усаживает Ольгу в машину, я понял, что даже рад, что всё вот так закончилось. А ещё немного завидую. Ей. Столько любви, нежности, искренней заботы, направленных на одного человека, говорили о многом. Захотелось когда-нибудь и себя, хоть ненадолго, почувствовать на месте Ольги. Хорошо, что она встретила этого своего Вову. Я провожал удаляющиеся красные огоньки, стоя под первыми в этом году снежинками, оседающими на пальто. Выходные, проведённые в самокопании, утвердили меня в мысли, что судьба меня явно недолюбливает. Иначе её экзерсисы объяснить никак не получалось. Не могут быть совпадением и Ольгины выверты, и пересечение с рыжим. Я, как мог, старался занять мысли то учёбой, то пролистыванием соцсетей, но удавалось слабо. Всё равно в итоге возвращался к событиям последнего месяца. А придя в понедельник на тренировку, я окончательно убедился, что пора начинать замаливать грехи предыдущих поколений. — Как много девушек хороших, как много ласковых имён! А мне досталось с наглой рожей и надписью на лбу «Гандон»! — Ты о чём, Зак? — Да так. Ни о чём. Этот что тут делает? — я кивнул в сторону стоящего возле тренера четверокурсника. — А, да, ты же опоздал. Это Ежи. Он теперь помощник тренера. Мне захотелось побиться головой об стену. Мало мне эмоциональных мучений, теперь добавятся и физические. А то, что добавятся, я ни капли не сомневался. Об этом говорил наполненный ехидством взгляд, направленный прямо на меня.***
Месяц, месяц, бл… этот латентный гей изводит меня на тренировках. Хотя должно было быть наоборот. Я и в помощники к Олегу напросился, только чтобы понаблюдать и сбить спесь с этого малолетки. И вот уже месяц бешусь в бессильной злобе, потому что придраться в принципе не к чему. Захар Катаев — грёбаное совершенство, как в жизни, так и на площадке. — Зак! Ты сегодня после треньки в общагу сразу или с нами потусить? Посмотрите на него! «Зак»! Тьфу прямо! Тоже мне, Эфрон. Хотя… Если быть объективным, то что-то общее в них есть. Этот так же хорош, как и тот в свои лучшие годы. — Зак сегодня после треньки остаётся обсуждать с тренерским штабом ваши косяки. Чтобы на следующей игре позориться по минимуму. Есть желающие составить ему компанию? — На парня, о котором шла речь, старался не смотреть, чтобы не выдать торжествующей улыбки, наблюдая, как быстро исчезают в дверях раздевалки его приятели. Олега сегодня не было. Скинув на меня тренировку, он носился по каким-то своим делам, но взамен обещал отвезти в деревню мой байк. Не повезло Заку. Вдвойне не повезло. Но об этом он узнает позже. Закрыв за парнем дверь тренерской, кивнул на один из двух стульев, стоявших возле стола, и на выдохе произнёс заклинание. Его, наверное, первым учат все ведьмы в период полового созревания. Простенький краткосрочный наговор заставляет жертву чувствовать влечение к сидящему рядом. В жизни им не пользовался. Но сейчас захотелось сделать маленькую гадость и посмотреть на результат. И это вместо того, чтобы поговорить с парнем откровенно. Но не мог я сделать первый шаг. Очень уж меня задело его отношение, ничем мной до сих пор не заслуженное. А он даже после случая в раздевалке продолжал разговаривать сквозь зубы и смотрел с презрением. Стыдобище! Я, Баба-яга в седьмом поколении, веду себя как подросток в пубертате: и хочется, и колется, и мама не велит. — Слышь, тренер! Ты зачем меня сюда приволок? Не было у парней сегодня косяков, я следил, — он развернул стул спинкой вперёд и уселся, скрестив руки на груди. — Так-таки и не было? — Не было! Волейбол — серьёзная игра, это тебе не на пляже с мячиком масечек кадрить. Так что если ты в волейболе не разбираешься, тренер, то просто сиди тихонько в уголке и не отсвечивай. — А ты наглый, Захарушка! — я старался затянуть разговор, наблюдая, как у парня попеременно стали наливаться жаром то щёки, то уши. А сам он начал ёрзать на стуле. — Если тебе больше нечего сказать, то я пойду. Вопреки словам, он даже не двинулся с места. А я, встав за спину, положил ладони ему на плечи. — Торопишься? — промурлыкал куда-то в шею. — Меня девушка ждёт, — гулко сглотнув, он всё-таки смог выдавить из себя ответ. — Да? Девушка? Надо же! Захарушка, тебе не кажется, что ты мне кое-что задолжал? — Это что, например? — он попытался вскочить, но я не пустил. — Ну, во-первых, ты так и не извинился за тот случай в раздевалке, — судя по ёрзанью парня, мой заговор действовал, да ещё как. — А во-вторых, ты только что опять оскорбил меня, усомнившись в моих профессиональных качествах. Как расплачиваться будешь? Его тяжёлое дыхание и нервный рывок плеча в попытке скинуть мои руки были мне ответом. — Что-то ты какой-то нервный, Захарушка. Или лучше звать тебя Зак? — я умышленно касался пальцами его шеи и волос, чуть понизив тембр голоса. — Чего ты хочешь? — он дышал так, как будто пробежал стометровку на время. — Всё просто: хоть нас никто и не слышал, но, думаю, ты в команде не один, кто ставит под сомнение мои навыки. Объяснять ничего не хочу, а вот доказать на деле просто обязан. Поэтому предлагаю честный поединок на площадке. Команду себе выберешь сам. Я возьму любых, кто сможет честно играть. — Что получает победитель? — Тут всё как в сказке: играем на желание. Выиграешь — выполню твоё желание. — Любое? — Любое, в пределах здравого смысла и УПК. — Что ты под здравым смыслом подразумеваешь? — С крыши прыгать не пойду и голым по морозу бегать не буду. Мне дороги все части моего организма. Подождёшь до весны, если что. — Договорились. Можно я пойду? — говорил он уже с трудом, но всё ещё старался не показывать своего состояния. — Иди. Кто ж тебя держит? Когда сможем провести матч, сообщу позже. Он вылетел из тренерской, как шар, пущенный уверенной рукой в боулинге. И как только дверь закрылась, я щёлкнул пальцами, снимая с него заклятие. Звонок бабушки, раздавшийся буквально сразу после этого, удивил не меньше, чем реакция Зака тогда, в раздевалке. — Ба! Что случилось? — Это ты мне скажи, внучок. — Бабуль, ты о чём? С Олегом что-то? — Тьфу на тебя. Всё хорошо с Олегом. Вон сидит, пироги точит. Ты лучше скажи, зачем мальчика изводишь? Я же вроде сказала быть помягче? — А ты откуда знаешь? — Ежи, я сейчас не поняла, ты что, забыл, кто я? Помнишь? Молодец! Так чего над пацаном издеваешься? — А чего он? Я ещё не сделал ничего, а он… — звучавшие в собственном голосе нотки обиды слышал даже я сам. — Сделал, внучок! Сделал. Не сейчас. Раньше. Сделал и не заметил. А мальчишке травма и обида на годы. Так что меняй тактику, дорогой. Помни, что виноват, и поступай соответственно. — Бабуль, но я же никогда… — Это уже не важно. Сейчас важно всё исправить. — А если не смогу? — Останешься один, озлобишься, начнёшь людям вредить, колдовать без ума, умрёшь скоро и мучительно. Как любой колдун, идущий против природы. Да, бабуля ничуть не преувеличивала. О судьбе тех, кто начинал в угоду своим амбициям или от разбитого сердца творить зло, рассказывали из поколения в поколение. Легенды, или сказки, как их называют, были страшными и печальными. Потому что ни разу не было, чтобы кто-то из злодеев закончил хорошо и счастливо. И не важно, что было первопричиной. Не любит мать-природа дисбаланса, творимого чужими руками. Поэтому и жило в нашей семье поверье, что Бабе-яге, чтобы не творить зла, обязательно нужно стать счастливой в личной жизни. Но, к сожалению, такой шанс даётся в жизни лишь раз. Бабушка с дедом прожили вместе до старости. Вырастили маму, а потом и меня. Мама с отцом тоже были очень счастливы. Но отец был военным лётчиком и однажды не вернулся после испытаний. Но та любовь, которую он успел подарить маме до этого, помогла ей не встать на дорожку вредительства и пакостей. Да, характер немножко испортился и стал более ворчливым, но мама была всё такой же доброй и понимающей, как раньше. — Хорошо, бабуль! Я постараюсь. Обещаю!***
Выбежав из тренерской и ворвавшись в раздевалку практически за долю секунды, я, не останавливаясь, долетел до душевой и захлопнул за собой дверь кабинки. По ней же и сполз вниз. Что это сейчас было? Почему я еле сдержался, чтобы не завалить рыжего на стол в тренерской? Почему мой член готов был выпрыгнуть из штанов, стоило только ему подойти ко мне? Неужели придётся уходить из команды? Я сам не заметил, как, встав под тёплые упругие струи и не переставая думать об Ежи Ягинском, начал помогать себе рукой. Не сказать, что я раньше никогда этого не делал. Но никогда раньше меня не скручивало и не выгибало в экстазе от мыслей о мужчине. Сообщение в чат команды прилетело в этот же вечер. В нём было всего несколько слов: «Через два дня, на тренировке». Короткая фраза, после которой он сразу отключился. А на меня посыпался град вопросов, на которые пришлось отвечать. Но это во многом облегчило мне задачу по делению парней на команды. Они разделились сами. Оказывается, мы все негласно уже давно присматривались к помощнику тренера и умудрились разделиться на тех, кто считал, что он позёр, и на тех, кто подозревал в нём профессионала. Иногда мне казалось, что эти два дня застыли, как кисель, а иногда — что время пролетает слишком стремительно. Я носился между аудиториями, как электровеник, а иногда замирал, уставившись в одну точку. Мои конспекты стали походить на записки сумасшедшего, а нервная дрожь, иногда беспричинно прокатывающаяся по телу, заставляла вздрагивать в очень неудобных местах. Мои эмоциональные качели ввёл в состояние стазиса всего один телефонный звонок, раздавшийся в день соревнований, когда до точки моего кипения оставалось совсем немного. — Привет, мам! Ты как? — А тебя это интересует только, когда я звоню сама? — Моя мама довольно сложная и властная женщина. И в нашей семье не принято иметь мнение, отличное от её. Поэтому и учиться за три с половиной тысячи километров от родного города я уезжал сознательно. Надеясь вырваться из-под вечного контроля и стать собой. — Прости, закрутился. — Так закрутился, что не удосужился сообщить, что вы с Ольгой расстались? — Мам, ну так получилось. — Захар, заканчивай мямлить. Это чья дурацкая идея была? — Общая. Мы просто поняли, что не подходим друг другу. — Надо не забыть предупредить Ольгу об этом. С мамы станется позвонить и ей. — Да, конечно! Ты ещё скажи, что наконец-то осознал, что тебе мужские задницы нравятся больше женской груди. — Это я осознал давно. — Только услышав, как закашляли с той стороны, понял, что произнёс это вслух. Томительных две или три минуты из трубки не раздавалось ни звука. А потом какой-то надломленный голос, оттенки которого, мне казалось, я за свою жизнь изучил досконально, вдруг произнёс: — Не звони мне больше. Мой сын умер. Деньги до конца вуза буду перечислять ежемесячно. Но знать тебя больше не хочу. Сидя на кровати и зажав ладони с телефоном между коленями, я ещё долго пытался переварить услышанное. Из ступора вывел очередной входящий. — Зак, через полчаса треня. Смотри не опаздывай. Если ты не забыл, у нас тут матч века. Я не забыл. Но важность события как-то померкла на фоне осознания себя сиротой. Да, я знал, что если признаюсь родителям в том, в чём боялся признаться даже себе, то скандал выйдет знатный. Но даже представить не мог, что меня вычеркнут из жизни всего одним предложением. Я же не щенок и не котёнок, чтобы меня можно было вот так просто выбросить. Хотя и их мама не выбрасывала никогда. Всегда пристраивала в добрые руки, если я осмеливался кого-то притащить в дом. Кто-то другой на моём месте, наверное, тешил бы себя надеждой, что она успокоится и хотя бы постарается понять. Но я слишком хорошо знал женщину, подарившую мне жизнь, чтобы понимать, что это действительно конец. Собрав волю в кулак, я заставил себя не думать о разговоре с мамой и, покидав в сумку кроссы и форму, ломанулся в спортзал. Вот зря я не поинтересовался биографией этого рыжего. Я понял это в тот момент, когда наши взгляды пересеклись через сетку. Столько превосходства и уверенности во взгляде я не видел даже в зеркале. А по ехидным улыбкам парней на его половине поля понял, что уж они-то не преминули воспользоваться как минимум гуглом. Мы проиграли почти на старте, потому что рыжий был везде. Его силовые подачи принять было невозможно, его блок невозможно было пробить. Он был настолько лёгок и виртуозен, что мне захотелось откусить собственный язык за ту глупость, которую он произнёс в тренерской. Наш позор был эпичен. С трибун свистели и кричали первый и четвёртый курсы почти в полном составе. Мои одногодки пришли поддержать нас, но и это не смогло нам помочь. Звездой этого вечера был Ежи Ягинский. И когда после игры в раздевалке все парни притихли, а мы с ним замерли друг напротив друга, я не выдержал: — Понял, что был неправ. Приношу искренние извинения. Готов признать, что ты лучший помощник тренера в мире. По раздевалке прокатился смех, а кто-то даже захлопал, когда этот клоун начал раскланиваться в разные стороны. А я готовился принять свою долю позора после выполнения его желания, когда с удивлением услышал: — Ну что же, раз ты умеешь признавать свои ошибки, то на правах победителя отдаю тебе возможность загадать желание. Так что давай, желай! — А не сдрейфишь, тренер? — Я же уже говорил, что, если твоё желание не будет противоречить здравому смыслу и УПК, я его выполню. Я прикрыл глаза, собираясь с духом. Потом прошёлся взглядом от носков кроссовок до огненных кончиков волос, задержался на губах и выдал, на всякий случай, зажмуриваясь: — Пойдёшь со мной на свидание? — А что? После разговора с матерью терять мне уже нечего. Кто-то что-то уронил, кто-то удивлённо ахнул, а он молчал. Я с опаской приоткрыл один глаз и тут же распахнул второй, чтобы убедиться, что мне не показалось и он действительно стоит передо мной и радостно улыбается от уха до уха. — Жизнь — писец! Я — молодец! — глубокомысленно выдал этот клоун, заставив опять заржать парней, а меня вгоняя в состояние паники. Но сбежать мне не дали. Ежи как будто почувствовал моё состояние, резко схватил меня за руку и притянул к груди. — Это всё, чего ты желаешь? — спросил так, чтобы слышал только я. — Хорошо продумай! Я ещё та золотая рыбка. А я, задыхаясь от накативших мыслей и ощущений, не мог ничего ответить, лишь безуспешно пытался выдернуть руку и отстраниться. Сделать это мне не дали. Притянув ещё ближе, Ежи обнял меня двумя руками и так, чтобы слышали все, выдал: — Пойду! С удовольствием! — А когда вокруг опять захлопали и заулюлюкали, тихо шепнул: — А потом выполню и остальные твои желания, если ты не против. Мне казалось, что если бы я умел краснеть от смущения, то цвет моего лица был бы виден из космоса.***
Этот парень умел меня удивлять. Вот так, при всех позвать на свидание… Я правда не ожидал. Даже испугался сначала, что это всего лишь выходки разыгравшегося воображения. Но, увидев его, замершего, как в ожидании приговора, почувствовал тепло, растекающееся откуда-то из солнечного сплетения во все стороны. Я не дам этому чуду сбежать. Права была бабуля: я встретил свою судьбу, хоть и не понял этого сразу. Почему-то пришло осознание, что если я сегодня отпущу этого парня, то поймать его потом будет гораздо сложнее. По взгляду видел, что с его тараканами нам предстоит нешуточная борьба. Поэтому решил не откладывать наше свидание на какой-то другой день. И дождавшись, когда он примет душ и переоденется, потащил в центр, в любимое кафе на Большой Дмитровке. Если бы я был обычным человеком, то столик в это время суток нам бы вряд ли удалось найти. Но принадлежность к роду Ягинских давала ряд преимуществ. И пусть сам я ещё мало что из себя представлял, но связи мамы и бабушки иногда очень помогали в жизни, хотя я и старался сильно ими не пользоваться. — Добрый вечер, Ежислав! Ваш столик ждёт вас. Зак вздрогнул, как будто его только что разбудили, и огляделся. — Ежи, ты уверен, что нам сюда? Здесь, по-моему, сильно дорого для студентов. — Захар, это наше первое свидание, поэтому я хочу, чтобы у тебя остались о нём воспоминания. Это моё любимое кафе. И с чего ты взял, что в заведении с названием «Молоко» может быть дорого? — Издеваешься, да? Я, конечно, из провинции, но кое-что в этой жизни видел. — Ладно, ладно, верю. Но я правда люблю это место и захотел поделиться им с тобой. — Видимо, я выбрал правильные слова. Захар немного расслабился и даже улыбался моим глупым шуткам, пока мы ждали еду. А вот когда перед нами поставили заказанное, его опять накрыло. — Плохой день? — он вздрогнул и поднял взгляд от своей тарелки. — Что, прости? — Зак, что происходит? Ты сам позвал меня на свидание. Но сейчас ты не со мной. — Прости! — Нет, Захар, ты не понял. Я не предъявляю претензий и не обижаюсь. Я просто хочу понять, что у тебя случилось, и помочь, если это в моих силах. — Сегодня я стал сиротой, — он как-то горько улыбнулся и отложил нож, который крутил в руках. — Не понял, — я действительно не понял, шутка это или он настолько отмороженный, что так просто говорит о потере родителей. Но, к собственному удивлению, поймал себя на том, что мне всё равно. Даже если у него сейчас рога вылезут, я его не отпущу. Но всё оказалось гораздо проще и одновременно сложнее, чем я себе придумал. Нервно сжимая в руках салфетку, Захар рассказал о звонке мамы и о её словах, стараясь не смотреть мне в глаза. — Мне теперь, наверное, придётся волейбол бросить и найти какую-то работу. Мама, конечно, сказала, что до конца универа будет помогать, но, думаю, будет неправильно продолжать брать у неё деньги. — Видимо, эти мысли в конец истерзали ему мозг, и этот вчерашний мальчишка просто не знал, как со всем справляться самому. Но только он не знал, что теперь не один. Я поднялся на ноги, подошел к Захару и мягко развернул его к себе, присаживаясь перед ним на корточки и беря его ладони в свои. — Зак, посмотри на меня! Ты не один. Если ты разрешишь, теперь у тебя буду я. А ты будешь у меня. Ты не будешь сиротой, я обещаю! Он вдруг резко подался мне навстречу, чуть не уронив на пол, обнял и уткнулся лицом в плечо. А мне вдруг резко стало тепло, хорошо и правильно.***
Я не вслушивался, что он говорил водителю, когда мы садились в такси. Не смотрел по сторонам, продолжая раз за разом прокручивать в голове разговор с мамой. Только когда машина остановилась перед шлагбаумом на въезде во двор какой-то многоэтажки, поймал себя на том, что за всю дорогу так и не выпустил ладонь Ежи из своей руки. Как будто она была тем якорем, который не давал мне разбиться о скалы отчаяния, и давала ощущение надёжности и устойчивости. Квартира, в которой мы оказались, была большой. И даже в ночных сумерках ощущалась какой-то радостной. Везде чувствовалось незримое присутствие чьей-то души, вложенной в каждую деталь интерьера. — Красиво! — я попытался высвободить свою руку, чтобы разуться. Но Ежи, усадив меня на пуфик у двери, сам принялся снимать с меня кроссовки. — Это всё Авдей. Я вас потом познакомлю. От этих слов я дёрнулся, приложившись затылком о стену. Если у него есть Авдей, зачем он притащил меня сюда? Не хватает острых ощущений? Или это такой извращённый способ мести за моё поведение? Прикусив зубами начавшую дрожать губу, я попытался встать. Но с ногой, зажатой в чужих ладонях, это было весьма проблематично. — Я лучше пойду. Не стоило мне приходить. — Рыжий непонимающе вскинул на меня взгляд и прищурился. — Ты из-за Дюши? — Я молча отвёл взгляд и опять попытался встать. — Авдей, у меня проблема! Покажись, пожалуйста. Видимо, от переживаний сегодняшнего дня я просто сошёл с ума. По ногам прошёлся тёплый ветерок, а рядом с Ежи материализовался какой-то пушистый шарик на ножках. Я моргнул раз, второй, протёр кулаками глаза и, наконец, рассмотрел, что пушистость — это обильная растительность на довольно молодом лице маленького человечка. — Ой, мама! — писк, вырвавшийся из собственного горла, испугал больше, чем глюк. А это точно был глюк. По-другому просто быть не может. — Авдюша, знакомься, это мой Захар. Зак, это Авдей, наш домовой, — Ежи с нежностью погладил мохнатую голову мужичка, а я зажмурился. С ума сходить, вот так сразу, без подготовки, было страшно. — Хорошее имя, нашенское. Не то что у тебя, оглоеда, — пробасило от моих ботинок. — Ёжик, а ты что, своему Захару ничего про себя не рассказывал? Чего он так упорно в обморок заглядывает? — Не успел пока. — А зачем тогда меня звал? — Дюш, так он решил, что у меня кроме него мужик имеется. Что делать было? Объяснять долго. Лучше сразу показывать. — Может, я всё-таки в общагу пойду? — вставил я свои пять копеек в этот сюр. — Ты сейчас пойдёшь в ванную, а потом спать, — весомо проговорил домовой и ткнул рыжего под рёбра. — Ну? Чего сидишь? Видишь, не в себе человек. Иди, отогревай. Молоко тёплое я ему в спальне оставлю. И до утра меня больше не зовите. И меня действительно отогрели. В сияющей белым с золотистыми узорами кафелем ванной комнате уже ждала, наполненная горячей водой… а вот как назвать эту конструкцию, я не знал. Квадратная ёмкость, в которой, как потом оказалось, свободно помещаются два таких амбала, как мы с рыжим, больше была похожа на бассейн олимпийского резерва, чем на ванну. Ежи совершенно молча сначала разделся сам, а потом принялся вытряхивать из джинсов и толстовки находящегося в прострации меня. Чтобы, взяв за руку, заставить перешагнуть бортик и, погрузившись в воду, умостить меня на своей груди. Его руки скользили поглаживающими движениями по плечам, массировали голову, даже пробежались пальцами по щеке перед тем, как он, выдавив из дозатора какой-то гель, тут же взбитый в пену, начал меня намыливать. Тщательно, планомерно и очень аккуратно. Как будто намеренно избегая касаться тех участков, которые могли быть слишком чувствительны. И это было… обидно. Неужели брезгует? Я сам перехватил его ладонь и опустил вниз под воду, накрывая ей то, чего он не коснулся ни разу. Сейчас мне почему-то было очень важно увидеть его реакцию на всего меня. Замерли мы оба. Почему замер он, я не знал, но вот мне было страшно, что меня сейчас оттолкнут или обругают. Но Ежи опять удивил. Нежно коснувшись губами затылка, продолжил меня мыть. Но теперь везде, не пропуская ни миллиметра. В его действиях не было сексуального подтекста. Только забота, нежность и… любовь? Аккуратно вытерев и одев в пушистый халат, меня отвели в спальню. Где, напоив тёплым молоком, завернули в одеяло. — Спи! — первое и последнее, что я услышал от него с самого начала водных процедур. А потом поцелуй в лоб выключил все мысли, чувства и меня.***
— Дюша! — тихо позвал я на рассвете, боясь разбудить спящего на моём плече Захара. Вчера, укутав его сонным заклинанием, я не ожидал, что даже во сне парень будет метаться по кровати и из раза в раз задавать один и тот же вопрос: «За что, мама?». Успокоился он только под утро, вцепившись в мою ладонь обеими руками. — Ну, чего тебе? Спал бы тоже. Измучался ведь ночью, — домовой материализовался на краю кровати и уставился на меня. — Дюша, что делать? — А ты не знаешь? — Я отрицательно покачал головой. — А чего хочется? — Любить! — А ещё? — Беречь. Спрятать от всех огорчений и обид. И делать счастливым каждый день. — Вот ты сам и ответил на свой вопрос. — Но как? Ему же больно. Его мать предала. Самый важный и дорогой в жизни человек сделал так больно, что даже во сне он не может это отпустить. — Значит, не такая уж она и мать. И вообще, у тебя тоже мать имеется. Да и бабка твоя, слава Богу, пока в здравии. Так что хватай своё сокровище и тащи к ним. Они полечат. Ежели его кукушка одумается, так хорошо. Ну а ежели нет, так не очень-то и надо. Наших любовей ему до конца жизни точно хватит. Ещё и останется, — сказал и исчез. А парень на моём плече завозился и открыл глаза. — Разбудили тебя? Прости! Поспи ещё. Больше не буду мешать. — Попытавшись высвободить из его ладоней свою руку и поправить ему одеяло, я потерпел фиаско. Зак только сильнее вцепился и уткнулся лбом в плечо, зажмуриваясь. — Не уходи, — прошептал он. — Не уходи! Веки Зака были по-прежнему сомкнуты, и я ждал, что он сейчас снова уснёт. Но вместо этого он открыл глаза, будто окончательно проснувшись. — Ты такой красивый! — сказал он, запуская пальцы в мои отросшие пряди, и потянул на себя. — Ты не рыжий, ты золотой! Так хорошо, что я тебя встретил! — Он вдруг обхватил меня двумя руками, подтягивая к себе, и поцеловал. А я ответил. И отвечал до тех пор, пока Захар не привстал на локте и не навалился сверху, подминая меня под себя. Его руки стали настойчивыми, а рот требовательным. Он был офигенный! Страстный, сильный, отзывчивый и неожиданно смелый в своих исследовательских порывах. Но я почему-то был убеждён, что до меня у Зака парней не было. Навалившись сверху, он целовал, гладил, что-то такое творил своим языком с моими сосками, что меня вело от одной мысли о возможном продолжении. Даже в подобном состоянии я понимал, что опыта у меня в разы больше и, наверное, логичнее было бы, чтобы я был сверху. Но мне было абсолютно всё равно, кто кого сейчас трахнет. Я просто хочу этого парня. Его губы, руки, тело, его пятую точку, его член. Всего — от макушки до пяток. И совершенно не важно, каким образом и в какой позе я его получу. Когда он прижался своим немаленьким достоинством к моей заднице, я был готов разрешить ему всё и сразу, даже без подготовки и защиты. Но он вдруг остановился, тряхнул головой и попытался отстраниться. — Стоять! Тьфу ты! Лежать! — Ага! «Сидеть!», «Лапу!» и «Голос!» забыл скомандовать, — скатываясь с меня, Зак расхохотался легко и весело. Я ткнул его под рёбра и потянул назад на себя. — Что случилось? — Его волосы были мягкими и пушились после сна, спадая на один глаз, что делало его похожим на щенка. — Я не знаю, что делать дальше, — тихо признался он, закрываясь от меня ладонями. — Тогда позволишь мне сегодня быть ведущим? Убрав одну руку от лица и посмотрев на меня серьёзным взглядом, он кивнул. Зак был открыт, страстен и готов на всё. Первая зажатость и болевые ощущения, как я надеялся, стёрлись под напором моей ласки и нежности. А когда он начал стонать и извиваться под моими пальцами, а потом тереться об меня, как кошка, пока я добавлял смазки и раскатывал презерватив, моя душа улетела от одного его такого расслабленно-доверчивого вида. Я, как неопытный школьник, начал тыкаться в него губами, беспорядочно целуя глаза, губы, щёки, грудь. Не давая ему опомниться и зажаться, делал первые осторожные движения, по миллиметру проникая в горячее нутро, стараясь не сделать сильно больно. Он был узким, и я едва не кончил, стоило только оказаться в нём полностью. Замерев и давая ему привыкнуть к размеру, я с тревогой вглядывался в его лицо, боясь увидеть сожаление или, того хуже, отвращение. Но ничего этого не было. Зак несколько раз глубоко вздохнул, судорожно комкая простынь, и, распахнув глаза, вдруг сказал лишь одно слово: — Ещё! Второй раз просить меня ему не пришлось. Он вновь стонал и извивался, но уже от того, что я долбился в него, жарко и жадно целуя. Он впивался в мои плечи пальцами, оставляя следы своих коротко стриженных ногтей. Обхватывал длинными ногами мои бёдра. Подавался навстречу моим движениям, изгибаясь в пояснице, как профессиональная гимнастка. И стонал. Сначала тихо и неуверенно, а потом громко и часто, срываясь на крик на пике. В этот же день я перетащил его вместе со всеми вещами из общаги к себе. На корню пресекая все возражения. — Можешь остаться в своей общаге только в одном случае. — В каком? — Если ты меня не любишь. — Я не боялся. Потому что знал и чувствовал, что любит так же сильно, как и я его. А ещё он честный. Поэтому и ставил я такие условия. А потом со счастливой улыбкой наблюдал, как он неуверенно собирает вещи, так и норовя что-то оставить. — Захар, забираем всё, что нужно. Остальное выбрасываем. Ты сюда не вернёшься. — Никогда? — Твоё место навсегда теперь рядом со мной. — Почему? — Зак, не тупи. Ты видел Дюшу. Теперь ты либо должен на мне жениться, либо я должен тебя убить и спрятать труп. Тебе какой вариант больше нравится? — А откупиться никак? — У нас, в роду Ягинских, все неподкупные. А после окончания сессии я повёз его знакомиться с мамой и бабушкой. Он волновался, как девица на выданье. Нервно теребил шарф, в который я его замотал. И жутко заикался, когда представлялся моим любимым женщинам. — Ма, ба, знакомьтесь — это мой Захар. Мой парень. Зак, это моя бабушка Ярина и моя мама Ярослава. — А Зак у нас зять или невестка? — ехидно поинтересовалась мамуля, заставляя моего парня ещё больше нервничать. А бабушка, стоявшая рядом, погладила по плечу и подмигнула, заставляя застыть с раскрытым ртом. — Он мой любимый человек! А вот кто сегодня зять, а кто невестка, мы решаем ежедневно по настроению. И Дюша просил передать, чтобы вы его любили как родного. — Ну, если уж сам Дюша просил, то придётся усыновлять. Куда деваться, — и мама по-доброму рассмеялась, становясь на ступеньку и потрепав нас обоих по макушке.***
— Ёж, ты спишь? — Вечером после бани, распаренные и раскормленные, мы лежали в комнате рыжего, и он, как всегда, крепко прижимал меня к тёплому боку. Он делал так с самого первого дня нашей совместной жизни. Как будто опасался, что если однажды ночью не будет меня обнимать, я сбегу. А я был только рад такой его тактильности, потому что мне самому всегда хотелось держать его за руку. Ведь он мой якорь и маяк. И только он не даёт мне потеряться в беспросветном мраке собственной неуверенности и страха перед будущим. Который и накрыл меня сейчас. — Почти. А что? — Я спросить хотел. — Угу. — А у нас с тобой это надолго? — Не беси меня, мелкий! Как думаешь, много кто знает, что я сын и внук Бабы-яги? А что у меня есть собственный домовой? И это ты пока ещё не в курсе, какими заклинаниями я владею. — Нет, но… — Вот тебе и «но»! Это теперь твой крест на всю жизнь. Так что спи уже, Фома неверующий! Обещаю, что твоё «долго и счастливо» ещё впереди. Дюша сказал, что наших любовей тебе до конца жизни точно хватит. А Дюше можно верить, ты знаешь. — Спасибо! Спасибо, что ты есть! Что вы все есть. И ты, и мама, и бабушка, и Дюша, конечно! — Спасибой не отделаешься. Ты мне теперь жизнь должен. И любовь. Всю. Целиком, без остатка! Ведь свои я тебе уже отдал. Сразу и навсегда.
