Часть 1
13 февраля 2024 г., 04:05
…Что ж, у меня припасена еще пара историй для такого любезного читателя, как ты. Главное, чтобы ты подходил к ним с умом и умел извлечь поучение, а не одну лишь забаву. Хотя, сложнее этого не сделать, когда твой покорный слуга все разжевывает, как несмышленому птенчику. На этот раз ты увидишь, к чему привела развратного пажа Бартоломью его богомерзкая, распутная вера в магию.
Как-то раз в имение нашего барона заехали на неделю погостить бывшие там проездом из Толедо его знакомый аббат-доминиканец с юным послушником Клеменсо. Старый хозяин весьма радовался встрече с аббатом — большим знатоком испанских святых наук и любителем вина, и обещал Бартоломью, что и его спутник, наверняка, достойный юноша, от которого есть чему научиться, поэтому предложил им спать в одной комнате и быть друзьями. Тем более, у Бартоломью, самого балованного его пажа, была огромная постель, и грех такую не разделить с гостем — так он сказал, похотливый этот старик, представляя, как они каждую ночь будут развлекать на ней друг дружку!
А был послушник Клеменсо премилым, утонченно красивым мальчиком — бледным, с влажными темными глазами и густыми кудрями, еще не остриженными под тонзуру. Весь день он не выпускал из рук розарий чистого хрусталя, с которым по нескольку часов молился на коленях в часовне или прекрасном саду барона — один раз во время его молитвы полил дождь, и он вернулся насквозь мокрым, отжав кудри у порога — у подглядывающего за ним пажа Бартоломью тогда чуть сердце не разорвалось от странного волнения; вел беседы со старым кардиналом, поражая его своими знаниями и умом, или шепотом, для себя, читал по латыни трактат святого Томаса Аквината в читальне. И не терзали его душу, вопреки представлениям барона, никакие похоть и жеманство, поэтому ночью он совершал молитву на сон грядущий, смело стягивал блузу через голову, на пару секунд открывая взору Бартоломью свои подмышки, уже густо покрытые темными волосами (а было у него в роду, что какая-то прабабка спуталась с мавром, вот у всех и рос волос с малых лет), и укладывался в их постель голышом, с расслабленным членом, как дитя бесполое, а бедный развратный паж еще долго ворочался и трогал себя, думая о том, что рядом лежит этот холодный южный ангел.
Наконец, в последнюю ночь, когда Клеменсо ночевал в имении барона, Бартоломью устал терпеть его равнодушие и решил сблизиться иначе. Он сбросил с послушника одеяло, молча уложил его на спину и прижал к постели за кисти рук, и смог теперь получше рассмотреть его миленькие волосатые подмышки, которые так возбуждали его зависть все это время, и родинку на бледной коже чуть повыше. Смущенный послушник попытался пошевелиться, но паж, к тому же, удерживал его бедра между своих ножек. С такого ракурса и Клеменсо, между прочим, были отлично видны его чистые гладкие подмышки и нежная грудь, поднимавшаяся и опускавшаяся от волнения (было жарко, и паж тоже прилег в эту ночь без камисы, но пока что был в своих брэ), но он даже не обращал на это внимания, хотя иной юноша или девица, которые более смыслят в содоме, чем в схоластике, позавидовали бы столь чудному обзору. Если бы какой-то разумник решил поставить этих красавчиков друг рядом с другом, так, чтобы они соприкасались плечиками, и попросил поднять ручки, ты бы, читатель, никогда не определился, чью подмышечку поцеловать первой, потому что они были одинаково прекрасны и притягательны. Наверное, прославленный философ Жан Буридан, если слыхал о таком, так и придумал свой знаменитый парадокс о выборе между двумя равноценными вариантами!
— Не мог бы ты отпустить меня, Бартоломью? — Клеменсо снова поежился, почувствовав, что это все добром не кончится, — Мне немного неловко…
— Барон говорил, что ты будешь моим другом, но ты только и делаешь, что весь день молишься, а потом хвастаешься своими волосами! — Воскликнул Бартоломью, скользнув взглядом по всему его телу к дорожке, идущей от пупочка, и ниже, — Призови сюда суккубу, самую покорную, нетроганную, но страстную и опытную и… С ляжками потолще — хоть будет с тебя польза, ибер!
— Что ты такое мелешь, неженка флорентийский? Побойся Бога! — Удивился Клеменсо, сам не зная, чему больше — самой просьбе или описанию демоницы, потому что не найти такой славной подружки ни на земле, ни в Аду.
— Ты из Толедо, так ведь? — Спросил паж.
— Да… — С еще большим недоумением отвечал юноша.
— Призывай суккубу, я сказал, и мы оба ляжем с ней! Я знаю, что вы все в Толедо владеете сатанинской магией!
На этих последних словах Бартоломью глаза монашка совсем округлились от россказней пажа, он возмущенно крикнул, что первый раз такое слышит и не владеет сатанинской магией. Но Бартоломью не поверил, назвал того лжецом и заявил, что ляжет тогда с ним. И не помедлил с этим, как ты догадался! Бартоломью всем телом опустился на ничего не успевшего сообразить Клеменсо и для начала вцепился губами в его хрупкую нецелованную шейку. Послушник оказался совсем недотрогой, начал извиваться, пытаясь уклониться от поцелуев Бартоломью и повторять, что будет звать на помощь, но, когда действительно принялся вопить (скорее, все же, от щекотки, чем намеренно), паж воткнул ему в рот край одеяла, от которого тот не мог избавиться, тут же возвратившись к прежнему занятию. Глаза нашего послушника от стыда наполнились слезами, только он услышал, как беспомощно теперь звучит его голос. Жалко было смотреть, как он мычал и вертел своей прелестной головкой, ведь развратный Бартоломью, нахватавшийся всякого от друзей барона, всегда находил, где оставить свой горячий поцелуй, но, в то же время, невозможно оторвать глаз. Если Клеменсо удавалось спрятать уже всю покрытую слюной шейку, он целовал или кусал его в ушко, отбросив кудри, чем быстро возбудил мальчика и почувствовал, как напрягается его член. При этом их бесподобные, бархатистые животики, эти две драгоценные подушечки, соприкасались друг с другом, даря обоим дополнительное наслаждение.
Бартоломью слегка поменял позу и соприкоснулся своими сосочками с Клеменсовыми. Это необычное ощущение понравилось ему, и паж, слегка приподнявшись, стал тереться ими о сосочки послушника, отчего они у обоих быстро затвердели, в то время как их вставшие члены тоже соприкасались через брэ. Раскрасневшийся Клеменсо, слегка дрожа, прикусил одеяло и отвел взгляд в сторону от этого срама. Он чувствовал себя таким уязвимым, но то же можно было сказать и о милом Бартоломью, хотя он, волей случая, и завладел сегодня ситуацией. Только представь, какими они оба были нежными, если я скажу тебе, что они оба могли бы излиться всего лишь играя так друг с другом подольше, если бы захотели!
Но тут непримиримый Клеменсо обхватил Бартоломью ногами, и они, после непродолжительной схватки, перевернулись так, что теперь послушник оказался сверху, избавился от одеяла во рту и в последний раз попытался сбежать, но, одно лишнее движение, и паж снова повалил его на себя. Тогда подмышечка иностранного гостя (та, рядом с которой была родинка) оказалась прямо у личика Бартоломью, потому что тот ухватился рукой за изголовье их кровати, и паж прикусил волосы на ней своими зубами. Клеменсо смущенно ахнул и опустился на грудь Бартоломью, когда юноша продолжил покусывать волосы, а также с удовольствием целовать и лизать его там. Клеменсо понял, что не сможет от него убежать, а звать на помощь уже было стыдно, потому что и его член тоже давно стоял, и он, прерывисто выдохнув, расслабил тело. Бартоломью обхватил рукой белое плечико Клеменсо, сильнее прижав его подмышку к своему лицу и чуть не ел ее, пока послушник стонал и трясся наполовину от смеха, наполовину от слез. Клеменсо, наконец, окончательно смирился с ситуацией, как оно и подобает будущему монаху, и осторожно опустился рядом с Бартоломью, который ни на секунду не отрывался от его подмышки, чтобы им обоим было удобнее. Тогда одной рукой паж немного поиграл с его волосами на животике и теплым пупочком, что тоже способствовало возбуждению, ведь он, во-первых, как говорят ученые хирурги, соединен изнутри с чреслами, а, во-вторых, не каждый день чьи-то пальцы прикасаются к таким секретным частям тела, хотя в них, самих по себе, и нет ничего развратного. Клеменсо так ошалел, что даже пару раз провел рукой по волосам Бартоломью, отчего юноша ахнул, что-то промурчал и стал лизать менее жадно, на секунду почувствовав себя побежденным. Ах, как тонка бывает эта грань побежденного и победителя, когда ложатся друг с другом два юнца, которые еще не вышли из возраста, привлекательного для мужчин постарше!
Потом Бартоломью дал Клеменсо тоже полизать свою подмышку, но тот не очень охотно это сделал, и тогда юноша, наконец, приподнялся, чтобы стянуть исподнее и отбросить его в сторону, и, сделав так, хотел было пристроиться к волосатой попке Клеменсо, лежавшего там как морская звезда и восстанавливавшего дыхание после их игр, но тот испугался и сомкнул ляжки. Член его от страха тоже слегка поник.
— Да что такое! — Раздраженно воскликнул глупенький паж, уже поверивший в то, что сможет сегодня погрузить свой причиндал вовнутрь Клеменсо.
Нет уж, малец, знай свое место — тебе такое творить пока не пристало, тем более со слугой Божиим! Сбереги для женушки! Ты пока не знаешь наверняка, кто ей будет, а она ведь сейчас в кладовой лежит с лавандовым мужиком. Хорош тот оселок, который заточил много мечей, но плох тот меч, который заточило много оселков. Но, читатель, не волнуйся, уж наш Бартоломью придумает, как насладиться Клеменсо до последней капли, не сотворив поругания его зада.
— Я боюсь… Как мне потом исповедоваться в грехе содомском перед аббатом? — Спросил послушник и спрятал взгляд.
Паж ответил, что тогда он будет сосать ему ртом, подполз к изголовью кровати и уселся над его лицом так, что головка его члена уткнулась в мягкие губки Клеменсо, но капризный послушник сомкнул зубы и отрицательно замотал головой. Это только сильнее распалило пажа, он пустил из своего рта капельку слюны на кончик и поводил им по закрытому рту Клеменсо, но, когда тот хныкнул и спрятал свои губки, Бартоломью разозлился и начал тереться о его щеки, помогая себе рукой!.. Мальчик, воистину, никогда не чувствовал себя таким униженным, но возбуждение от ранее неведанных чувств вновь взяло над ним верх, и он принялся целовать стебель и прелестные яички Бартоломью, пряча взгляд и что-то шепча по-кастильски, чем весьма его умилил. Затем паж захватил в руку длинные черные кудри Клеменсо и погрузил в них член и так потер его, но недолго, потому что намного больше хотел излиться в другие волосы, которыми, как он думал, Клеменсо хвастался перед ним!
Паж приказал Клеменсо побыстрее спуститься на пол и встать на колени, как он все время стоял в саду, после чего встал рядом и сунул член ему под мышку. Клеменсо начал прерывисто дышать, когда Бартоломью обхватил его за плечико и начал совершать бедрами поступательные движения, так, что головка члена иногда показывалась из его подмышки, хотя послушнику было намного приятнее, когда она оставалась внутри, утыкаясь в нежную кожицу. Паж при этом так сладко стонал, что невозможно было бы не возбудиться, только услышав это. Скажу по секрету — он одновременно думал и о том, что содомит сейчас такую красивую и волнительную подмышку Клеменсо, но что лучше бы это была писечка старшей кухарки Флоренсы, но главное — что это все полнейшее позорище!
Наконец, Бартоломью поднял руку Клеменсо и со сладким стоном залил своим семенем густые волосы, после чего еще и хорошенько отер о них член. Мальчик с удовольствием заметил, что дружок Клеменсо вновь стоял, хотя он даже ни разу его не касался, толкнул того в постель, улегся рядом, осыпая поцелуями его смущенное личико, и потянулся было рукой к члену, но послушник настойчиво отстранил Бартоломью, сказав, что это тоже содом и против заповедей Христовых, и он не должен трогать его там руками. Тогда Бартоломью слегка разозлился на капризы мальчика, которым не было видно конца и края, но свалил в кучу все подушки, полу-прилег на них и пригласил Клеменсо прилечь также, но чуть ниже (ничего умнее этой конструкции он, пожалуй, во всей жизни не придумывал). Толедец неуверенно сделал, как ему предложили, после чего паж стал тереть член послушника своей мягкой ступней, еще и перебирая пальчиками, а руками в это время гладил его груди, слегка лаская сосочки. Клеменсо чуть не жалобно стонал и выгибался, как всякий, кого никогда до этого так не трогали, но больше не выделывался. Потом он нежно обхватил ручками шею Бартоломью, подтянувшись чуть выше, и открыл ему больше мест для ласки. Паж немного пощекотал его родинку, а потом начал играть с тонкой кожицей на внутренней стороне локотков Клеменсо и иногда потягивать волосики на его подмышках или спускать руки обратно к сосочкам.
Только подумай, как наш милый юноша возгордился, представив эту картину со стороны! Неискушенный и набожный послушник доминиканского ордена впервые нежился в руках мужчины, и этим мужчиной, который пол ночи кувыркался с ним, выслушивал нытье, но по сути — принудил к разврату и делал с ним, что вздумается, был он, Бартоломью. В его гордыне не было ничего зазорного — сын рыцаря должен уметь побеждать мужчин, чтобы защищать девиц и свою дворянскую честь. Паж-лентяй, однако, быстро устал дрочить Клеменсо и опустил свою прелестную ножку у его причиндалов — такие юнцы, все же, намного больше любят, когда все крутятся вокруг них и доставляют им удовольствие, а не наоборот, как бы то не было лестно, но Клеменсо сам начал, водя бедрами из стороны в сторону, тереться членом о его икру, потому что видел, как Бартоломью до этого терся о его ляжку, пока не кончил.
Наш развратник после этого быстро улегся спать на бочок, как ни в чем не бывало, но несчастный, опозоренный послушник Клеменсо, отеревши одеялом свое и чужое семя, расплакался от унижения и обиды на Бартоломью и не мог ни помолиться, ни заснуть, как тут ему в голову пришла одна жестокая месть. Да, дружок, разве можно руками брать то, что по праву принадлежит Господу, и ждать, что Он сбережет тебя от заслуженной кары!
— Эй, Бартоломью, просыпайся! — Растряс он пажа за плечо, перед этим утерев слезы и набросив свою длинную камису, потому что стеснялся теперь быть голышом, — Я ведь, и в самом деле, обманул тебя, когда сказал, что не владею сатанинской магией — мне просто очень хотелось лечь с тобой, больно ты хорошенький. Суккуб, правда, нас будут учить призывать только в следующем семестре, но кое-что я уже умею. Смотри же внимательно, сейчас я покажу тебе ту магию, которой обучился в Толедо.
Клеменсо размеренным шагом вышел на середину комнаты и возвел руки к потолку, запрокинув при этом голову. Он начал шептать что-то на латыни и вращаться вокруг себя, постепенно ускоряясь и говоря громче. Послушник, при этом, так жутко, но изящно извивался, что бедный паж не только испугался, но и смутился за все, что сделал сегодня с этим могущественным юношей (и правильно, что смутился — совсем скоро ты узнаешь, почему). Тут Клеменсо, изогнувшись, встал в мостик, и в этот момент с улицы подул сильный ветер, и их окно шумно распахнулось, обдав мальчиков мурашками — Клеменсо сам тогда испугался не меньше Бартоломью, но не подал вида! На этом он и решил завершить свое заклинание, которое состояло, по большей части, из мудрых изречений древних римлян, но паж этого не понял, потому что плохо учил латынь.
— Ну все. Открой теперь мой сундук и достань рукой до его дна.
Юноша опасливо подошел к сундучку Клеменсо и, затаив дыхание, дрожащими руками поднял крышку. Внутри лежали скромные одеяния толедца, смена белья, пара книг да тетрадь, распятие, простой реликварий с капелькой пота святого мученика Пелайо Кордовского, пострадавшего от неуемной похоти мусульман, мешочек сушеного апельсина в сахаре и подобный скарб испанского монаха; паж поспешно запустил руку под все это барахло и нащупал нечто тяжелое. Тогда он достал эту вещь, которой оказалась широкая золотая цепь с огромным рубином, и чуть не упал на месте!
— О, Бог мой, Клеменсо, да ты и правда маг! — Голос Бартоломью дрожал, — Давай пойдем и покажем барону, что ты сотворил, может, он захочет воспользоваться твоими услугами, ты ведь сможешь еще больше обогатить его имение таким колдовством!
— Нет, нет, не стоит этого делать. От большого богатства — большое горе, — Спокойно и разумно произнес черноглазый юноша, — Лучше просто носи ее сам, но больше не связывайся с магами, это противно Богу. Поэтому я так много и молюсь, чтобы Он помиловал меня, если сможет…
На рассвете Клеменсо и его аббат покинули имение, скромно позавтракав булкой хлеба с чистой водой, чтобы не злоупотреблять гостеприимством барона, а бездельник Бартоломью провалялся в постели с чудесной цепью чуть ли не до полудня. В обед, когда нужно было прислуживать за столом, он оделся понаряднее и украсил ей себя, надеясь привлечь внимание Флоренсы, и вышагивал перед другими пажами и девицами франтом! Но только он приблизился к своему старому господину, чтобы налить вина, как глаза того округлились, а лицо побледнело.
— Моя… Моя цепь!.. Ах, ты, воришка никчемный… Не ждал я от тебя такого, юноша! — Так во весь голос сказал пораженный хозяин, оттащил пажа за ухо на середину зала вместе со стулом, уложил его животом себе на колени, оголил нежную задницу и принялся лупить у всех на глазах.
Бедный Бартоломью, которого ни разу так не били, заливался слезами и все кричал, что это, мол, послушник из Толедо наколдовал, да только барон еще сильнее расходился от таких глупостей, ведь цепь действительно была его! Так он и хлестал своего пажа, пока того не вырвало.
Вот так благочестивый испанский юноша и проучил нашего беспутного Бартоломью. Ибо сказано тебе в Святом Писании, в книге закона Моисеева: не обращайтесь к вызывающим мертвых и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь Бог ваш. Поэтому и не следует думать, будто от колдовства, гаданий или некромантий прибудет тебе что-то хорошее. И пословицам не всем должно верить, говорят ведь — «в Париж едут изучать свободные искусства, в Болонью — своды законов, в Салерно — снадобья, а в Толедо — чертей» и «у вора ремесло на лбу не написано», да только одна из них — правда.
