Körperkult

— Давайте выпьем за коммунизм, — возвышаясь над гостями, крикнул Мастер. — Коммунизм, построенный в отдельной квартире! Пестрит несколько пар помутнённых в состоянии алкогольного опьянения глаз, воззрившихся на говорившего. Некоторые при этом переглянулись между собой на удивление трезвым взглядом, таким, словно до этого момента ни капли в рот не брали. И лишь Галочка, которую Воланд представил Мастеру как вампиршу Геллу, поддержала тост звонким смехом и сделала глоток шампанского, опрокинув при этом несколько бокалов. Помнится, на встрече с Алоизием она говорила, что как раз от шампанского у неё «чёртики в голове». Услышав рядом уже куда более привычный слуху смех, Мастер спустился и в обнимку с Воландом вышел из квартиры, некогда принадлежавшей Михаилу Александровичу Берлиозу. Впрочем, Берлиоза теперь знали исключительно как французского композитора, но не как председателя МАССОЛИТа. С третьей попытки всё же удалось зажечь сигарету и чудом не поджечь вместе с ней волосы. В помещении было душно, и эта нехватка воздуха вперемешку с алкоголем в организме в совокупности давали очень по началу веселящий, но в конце концов влекущий за собой последствия в виде утренней мигрени эффект. Глоток свежего воздуха привёл Мастера в чувства. Он готов был смириться со своим опьянением, но его позабавило развязное поведение Воланда. Почему-то ему казалось, что дьявол не способен пьянеть так же, как простой смертный, хотя консультант весь вечер не отказывал себе в выпивке. Воланд всё ещё заливается пробирающим до мурашек смехом, повторяя тост Мастера, похлопывает его по плечу, временами спотыкается даже на ровном месте. А со временем тост про коммунизм смешивается с присказками на невнятном немецком, который уже даже Мастер разобрать не мог. — Это вы правда настолько пьяны или придуриваетесь? — усмехнувшись, спросил Мастер, придерживая Воланда. — Помилуйте, — тот рассмеялся. — С чего бы мне притворяться? У вас столько интересного алкоголя, что у меня прямо глаза разбегаются. Продолжая подшучивать друг над другом и посмеиваясь, они всё же доковыляли до подвала на Мансуровском переулке. Ощущение духоты наконец покинуло Мастера, и он сразу же уселся за рукописи и продолжил вдохновенно писать, пока на его кресле удобно расположился консультант, прихватив с собой бюст Понтия Пилата. Вглядываясь в очертания его лица и с улыбкой дёргая его за нос, Воланд шутливо спросил: — А большого Пилата возьмёте? — Я не уверен, что это на самом деле он, — задумавшись, ответил писатель. В конце концов, откуда скульпторам знать, как выглядел Понтий Пилат? — Это он, поверьте мне, — вместе с прежней развязностью исчезла и улыбка с лица консультанта. — Я сам видел его. Смотрел на него, как на вас сейчас. Можно было бы списать это на переизбыток алкоголя в организме, но уж больно Воланд звучал серьёзно, что не шло ни в какое сравнение с его поведением несколько секунд назад. С дьяволом всё же шутки плохи. Мастер медленно повернулся к своему собеседнику и посмотрел ему в глаза. Глаза, источающие дьявольское безумие, осознанность и... желание? Не успел он открыть рот, как Воланд снова рассмеялся. Мастер уже понял, что когда тот говорил о разнообразии алкоголя в Москве, он просто придуривался. — Просто я так увлёкся вашим романом, что сам почувствовал себя дьяволом. И правда, даже когда он смеялся, взгляд оставался неизменно безумным, таким же, каким должен быть взгляд у рукописного Воланда. Консультант, наконец, оставил Пилата в покое и подошёл к Мастеру, заглядывая в его рукописи. Тот, отвернувшись и взяв перьевую ручку, тоже уставился в последнее написанное им слово, пытаясь вспомнить, с какого же момента его сбили. Едва он успел обмакнуть наконечник в чернильнице, как над его ухом прозвучал пониженный голос консультанта: — Думаете, вы достаточно хорошо знаете дьявола, чтобы писать о нём? — Куда уж лучше, если мы вместе с ним пьём, — хмыкнув, ответил Мастер и оттряхнул наконечник от лишних чернил. — Вы так уверены? — голос слышен ещё ближе. — Я могу убедить вас в обратном, дорогой Мастер. Ловким движением он забрал у мужчины ручку и отложил её в сторону. Мастер повернулся к нему с вопрошающим взглядом. Более неловко, чем сейчас, он себя не чувствовал никогда: консультант стоял на неприлично близком от него расстоянии, возвышаясь над ним и хитро, словно он скрывал от Мастера что-то по-настоящему важное, глядя в глаза. В полуулыбке он снял с себя пиджак и отбросил его на кресло, где сидел с бюстом Пилата минутами ранее, а после уселся на коленях мужчины. Всё, что они слышат — это робкое постукивание капель вечернего дождя по окнам и дыхание друг друга; спокойное и размеренное принадлежало Воланду, сбивчивое и утяжелённое — Мастеру. Такой поступок был неожиданным, ничем не обусловленным, равно как и внезапный поворот событий, соблазну которого поддаётся писатель, а вместе с ним и его читатели. Сам не до конца отдавая отчёт своим действиям, писатель дотрагивается до чужих бёдер, пока ощущает на своём затылке руку. Один миг — и их губы резко сталкиваются друг с другом. Это было совершенно не похоже на поцелуй с Маргаритой, томный и медленный, когда их губы прикасались друг другу, не сразу привыкая к ощущениям. Воланд оставляет влагу на губах Мастера и прерывает поцелуй так же резко, облизывая свои губы. Мужчина не мог оторвать взгляда от них и сам поневоле облизнул и прикусил нижнюю губу. Воланд заметил это и расплылся в более широкой улыбке, приближаясь к Мастеру. — Как отнесётесь к идее попробовать дьявола на вкус, мой мастер? Его пальцы скользят по шее и явно неспроста: Воланд ждал его ответа, собираясь расстегнуть рубашку. Мысль о доминировании над ним даже в таком положении Мастеру показалась соблазнительной, но на этот раз он решил внести коррективы в правила их игры. — Не утруждайте себя, — ответил он и потянулся к воротнику рубашки Воланда. Тот довольно усмехнулся и убрал руки, будто бы ожидал только такого ответа. Всё он знает наперёд. Тусклого света от лампы явно было недостаточно, чтобы с абсолютной точностью расстегнуть жилет и вместе с ним рубашку. Как только плечи освободились от слоёв ткани, Мастер примкнул к ним влажными губами. Когда он начал покусывать горячую от его же дыхания кожу на них, рука на его затылке крепко и довольно болезненно схватила волосы, заставив Мастера промычать и выдохнуть в чужое плечо. Он продолжил кусать и посасывать кожу, оставляя на ней подтёки. Свободными руками он окончательно спустил с плеч рубашку и жилет. Одной рукой Мастер держит его за бедро, другой — за спину. — Мы не совсем в равном положении, не находишь? — шепчет ему консультант. Мужчина понял его с полуслова и начал расстёгивать на себе жилетку, однако Воланд прервал его и расстегнул жилетку вместе с рубашкой до конца, а после спустил их с плеч. — Не всё же тебе делать. Устанешь ещё до самой интересной части. — Самой интересной для тебя? — улыбаясь ему в ответ, спросил Мастер. — Моя усталость сейчас будет страшнее фатальной ошибки Пилата. Воланд снова хитро посмотрел на него. Он слез с колен писателя и взглядом указал на кресло; стул действительно был не таким удобным и вместительным. Мастер послушно садится на кресло, вслед за ним садится и консультант, и его руки тянутся к ремню. И если прежде он действовал быстро и молниеносно, то сейчас он не отказывал себе в удовольствии подлить масла в огонь: его рука плавно скользила по области возле паха, а после спустилась к небольшому бугорку, больше всего его интересовавшему. Услышав выдох мужчины, Воланд поднял на него взгляд. — Не тяни. — Почему же? Ты потом ещё спасибо мне скажешь, мой мастер. — Только ты вряд ли так же скажешь. Консультант тихо посмеялся и, проведя по бугорку вверх и добившись от Мастера тихого стона, наконец расстегнул ремень. За ним последовали и брюки, которые Воланд потом приспустил вместе с бельём. Теперь он решил сочетать внезапность с неторопливостью, сначала обхватив рукой член, а после медленно проведя по нему. Стратегия, полная решимости и, видимо, самопожертвования — провокация работала очень хорошо. Хотя, видно, этого он и добивался. Мастер последовал его примеру и тоже приспустил с него брюки. Казалось, ещё минуту назад он был полностью уверен в своих намерениях, но сейчас его уверенность была ощутимо ослаблена. Воланд воспросительно смотрит на него, будучи уже в предвкушении. — Ты пьян или придуриваешься? — задаётся вопросом Мастер. — Так ли это важно, если завтра ты всё равно уезжаешь? — с нотой нетерпения в голосе ответил консультант. — Смогу ли я сделать так, что твоя компания в последний вечер в Москве и в особенности в твоём подвале запомнится тебе если не навсегда, то надолго? — Не думаю, что такое вообще получится забыть даже при сильном желании, — хмыкнул писатель. Воланд довольно улыбается и, вжимаясь в плечи Мастера, кивает ему. Ощущения странные, абсолютно не похожие на секс с женщиной, но и не сказать, что хуже. С каждым медленным толчком становилось всё легче, и постепенно Мастер входил в самого дьявола. Видно, от этой мысли его и преследовали странные ощущения. Воланд, снова болезненно сжимая волосы на его затылке, дёрнул их так, чтобы писатель поднял голову и посмотрел на него. — Как твой... роман? — прерывисто дыша и прикусывая губу, спросил он? — Всё больше и больше идей, о которых раньше думать не приходилось, — усмехается Мастер и продолжает двигаться, надеясь добиться от Воланда не только прерывистого дыхания. — Я предвкушаю, — понижая голос, говорит ему на ухо консультант и начинает еле заметно двигать бёдрами в такт толчкам. Мастер незамедлительно примкнул губами к его плечам и шее, которую Воланд любезно освободил для очередной опалы поцелуев и укусов. Такие его бесстрашие и самоуверенность удивляли и вместе с тем подогревали желание продолжить начатое. Рука на затылке прижимает его лицо ближе к шее, заставляя обдавать покрасневшую на ней кожу горячим сбивчивым дыханием. Вторая рука вцепилась в его плечо, царапая его непривычно острыми ногтями, из-за чего Мастер поневоле тихо мычал, не отрываясь при этом от покрытой влагой и подтёками кожи. Вскоре ему удаётся войти на достаточную для Воланда глубину; оставалось лишь ускориться и добиться, наконец, желаемого. Чем чаще становились толчки, тем быстрее тяжёлое дыхание Воланда переходило в стоны. Одна его рука вжималась в плечо всё больнее, а другая отпустила волосы и, обволакивая длинными пальцами подбородок Мастера, заставила его отвлечься от шеи. Как только трюк удался, Воланд снова резко примкнул своими губами к его губам, касаясь их же своим языком. Они оба начинают проникать языками друг другу в рот, время от времени отрываясь друг от друга и позволяя глотнуть хоть немного воздуха. Тем временем темп, с которым продолжал двигаться Мастер, достиг своего возможного предела, и Воланд перестал сдерживаться окончательно, позволяя ему услышать свои стоны. Прервав поцелуй, они уже вцепились друг в друга, не думая даже останавливаться. Консультант начинает бормотать мало связанные между собой фразы на немецком, разобрать которые Мастеру было непосильно, ибо сквозь своё же учащённое дыхание он уже мало что мог услышать. По телу проходится приятная, сравнимая разве что с обливанием кипятком дрожь; видно, то же самое ощущает и Воланд. Вместе с последним и самым сильным толчком Мастер почувствовал, как нараставшая прежде в его теле волна эйфории резко упала и сменилась приятной усталостью. Тяжело дышит Воланд, вытирая слегка вспотевший лоб. Даже в таком состоянии он всё ещё умудряется выглядеть безупречно: пятна причудливой россыпью расположились на его плечах, едва заметный румянец только придавал его лицу свежести, волосы остались такими же небрежно, но красиво заправленными за уши. По сравнению с таким дьявольским обаянием обезоруженный Мастер вдруг почувствовал себя рядом с ним ещё более слабым и несовершенным. Он чувствовал, как приятная усталость нарастает, а по его шее стекает капелька пота, которую Воланд заметил и вытер. После тот медленно слез с колен и, вытерев с себя вязкую жидкость и застегнув брюки, улёгся рядом практически как ни в чём ни бывало — только дыхание его по-прежнему выдавало. Мастер же не мог найти в себе силы даже сесть, не то что одеться. Ещё минутами ранее его комнату наполняли скрип кресла и слившиеся воедино стоны; сейчас в ней воцарилась мёртвая тишина, в которой можно было уловить биение сердц хода, готового выскочить из груди в любой момент. Молчание, разделяемое с Воландом, всегда было приятным, в особенности сейчас. Однако вскоре усталость Мастера как рукой сняло: в его дверь начали настойчиво ломиться. Мужчина тут же подскочил и, попутно застёгивая на себе брюки и жилет, начал судорожно осматриваться по сторонам. Наблюдая за его действиями, Воланд даже не пошевелился и лишь приподнял бровь. — Вы кого-то ждёте? Мастер, добравшись до стола, схватил в охапку свои рукописи, последняя страница которой заканчивалась словом «Воланд». Чем сильнее начинали стучаться в дверь и чем громче становились переговоры за ней, тем больший страх охватывал его. Наконец он положил всю стопку в печь, и прежде чем закрыть дверцу, увидел, как пламя перескакивает с одной страницы на другую, постепенно превращая бумагу в чёрные угольки. Воланд не проронил ни слова, и лишь одна мысль была в его голове: «Рукописи не горят». Как не сгорят и воспоминания сего вечера.